По-прежнему утопающий в темноте амбар уже весь был заполнен сдержанным многоязычным говором, сердитыми вздохами, простуженным кашлем, детским плачем. Оказывается, Шмидт уже дважды окликал нас от порога, и Гельб с Лешкой отправились к своим повозкам."
"– А что же твой сосед или соседка не поднимается? – спросила мама, споткнувшись в темноте о того, кто лежал рядом со мной. – Ему что, не надо никуда спешить? Эй, товарищ… Камерад… – Она наклонилась над спящим и тут же в испуге отпрянула назад. – Так у него же или у нее – руки ледяные! Это… это – мертвец! Господи… Посветить бы чем!
Вот когда мне запоздало стало жутко! Всю ночь проспала рядом с мертвецом, да еще, в надежде согреться, крепко прижималась к нему!
– Почекайте, панове, – произнес голос рядом, – бо я мам кресала.
В тот же миг вспыхнуло желтое пламя зажигалки, высветило из мрака худое, обтянутое зеленовато-пепельной кожей лицо, неподвижный открытый взгляд ввалившихся глаз, слегка оскаленные зубы. На мертвеце была драная шинель. На нем не оказалось, однако, ни шапки, ни сапог, ни даже каких-либо опорок.
Вместо обуви топорщились на худых ногах рваные, грязные портянки. По всем признакам это был наш, русский пленный, ограбленный каким-то гнусным мародером.
А однажды – это случилось уже незадолго до нашего побега – нам действительно повезло. Был уже поздний вечер, когда мы добрались до какого-то городка. Шмидт торопился, гнал свой трактор, несколько раз принимался орать на Лешку и Гельба за медлительность. Оказывается, на окраине города жили какие-то его родственники, и они спешили к теплому ночлегу.
Прибыв наконец на место, Шмидт вместе с новой фрау и Кларой вошли, сопровождаемые встретившим их чрезвычайно любезным хозяином, в дом. Потом на крыльцо вышла какая-то весьма важная фрау с прической «башенкой» и в фартуке – видимо, экономка, – повела Эрну с детьми и семейство Гельб в расположенный неподалеку небольшой флигель. А нам троим – маме, Леониду и мне – было приказано отправляться на скотный двор – мол, там нам будет хорошо – просторно и тепло.
Мы поставили себя выше мелочных обид, не подали вида, что оскорбились подобным неравенством, тем более что предоставленные в наше пользование скотские хоромы и в самом деле оказались не так уж и плохи.
Все коровы, а их было много, наверное около сотни, уже лежали на чистых соломенных подстилках, сонно поглядывая на непрошеных гостей влажными, лиловыми глазами, безостановочно, словно заведенные, жевали и жевали свою жвачку.
