Никакого Дитриха не было видно. Вдали женщины и мальчик уже почти приблизились к воротам кладбища. Старик, зябко сутулясь, плелся позади. Легкая поземка заметала их следы. – Где он? Что ты выдумываешь?
– Да там же! Ничего я не выдумываю! – Нинка смотрела на меня со страхом. – Просто там его фотография. На могиле. Та самая!
– Ты что?! – Мое сердце неожиданно больно сжалось. Торопясь, я пошла вслед за Нинкой, перелезла, по ее примеру, через ограду. Могила была совсем свежая. Из-под снега торчали кое-где зеленые елочные ветки.
Поверх холмика, резко выделяясь на белом, лежало несколько крупных алых гвоздик. На небольшой, простой гранитной плите висела знакомая фотография: красивый, беспечно улыбающийся белозубый и синеглазый парень в немецкой военной форме («Первые месяцы войны. Польша».). Под ней – металлический, покрытый белой эмалью квадрат с надписью готическим шрифтом:
Ганс Себастьян Дитрих.
Геборен[51] – 8 май 1920
Гешторбен[52] – 15 децембер[53] 1944
– Сегодня девять дней. Потому они и были здесь, – прошептала из-за моего плеча Нинка.
– Что? – Я не сразу поняла ее. – О чем ты?
– Сегодня девять дней. Посмотри, он умер пятнадцатого. Девять дней сегодня.
Ганс Себастьян Дитрих. Значит, он прожил на Земле неполных двадцать пять лет. Всего лишь неполных двадцать пять лет… Но как же так? Ведь совсем недавно, даже меньше месяца назад, он тоже был пусть не совсем здоровый, но живой. Сидел в нашей кухне, рассказывал, волнуясь, историю своей столь необычной, короткой и светлой любви, расплата за которую, увы, оказалась столь жестокой.
Собирался в госпиталь. Обмолвился, что операция предстоит серьезная. Но ведь надеялся же, что перенесет ее, что выживет, иначе зачем бы говорил: «Пожелай мне удачи». Или все-таки не надеялся. Все-таки знал, предчувствовал, что умрет. Может быть, именно от этого сознания страшной неизбежности он и решился открыть передо мной, по сути дела, чужим для него человеком, свою душу? Стоя на пороге пугающей неизвестностью вечности, решился оставить воспоминание о своей горькой любви здесь, на Земле?
Глядя на фотографию, я ругала себя за то, что не расспросила тогда Дитриха, как сложилась его жизнь здесь, в родимом Фатерланде.
Помнится, он упоминал о своей довоенной девушке – кажется, ее звали Ханни. Где она? Неужели отказалась от него, хворого? А может быть, это он, полюбивший другую – своенравную и гордую девчонку из чужой, враждебной страны, – может, он сам отказался от той, которую считал когда-то своей невестой.
