Я слушаю, а про себя уныло думаю: Господи, ну о каких правах мы, бесправные ныне рабы, говорим? Кто тут считается сейчас с нами и с нашим патриотическим настроем? Все очень буднично и просто: не подчинишься приказу – тотчас отправишься на верную смерть в концлагерь. А как хочется еще пожить, хотя бы совсем немного, и особенно теперь, когда зажегся для нас луч надежды на скорое освобождение. И разве мы, подумалось еще горько, разве мы, угнанные насильно из родной страны и вот уже почти три года работающие у немецких бауеров, не являемся как бы невольными изменниками своего народа? О каких же «этических нормах» идет речь?"
"Хмурая мгла перешла в свинцово-серый рассвет, когда из дверей полицейского участка вышли деревенский вахмайстер и какие-то два типа в цивильных плащах и шляпах.
За ними потянулись гуськом бауеры, среди которых я, к великому своему удивлению, увидела и нашего Шмидта. Раненько же тоже пришлось ему подняться. Вахман, развернув какие-то бумаги и подзывая поочередно к себе бауеров, принялся зачитывать фамилии «остарбайтеров» и поляков, сверяя их присутствие на площади в соответствии со списками.
Если кого-то недоставало, следовал короткий разговор с бауером, после чего тот проворно садился на свой мотоцикл (или на велосипед), срочно отбывал за нарушителем.
Вскоре к нам подошли Вера, Галя от Клееманна и Нина от Насса, и потом мы уже все время были вместе. Промелькнула неподалеку оживленная Ольга с каким-то поляком, но даже не взглянула в нашу сторону.
Продолжает злиться. Ну и пусть!
Нина сказала, что пленных англичан и французов немцы погнали в другое место для сооружения каких-то противотанковых каменных заграждений и что Джонни действительно отказался идти вместе со всеми. Вчера вечером из Мариенвердера приезжало какое-то высокое лагерное начальство, был громкий разговор, и сейчас Джон сидит в карцере под замком, под так называемым домашним арестом. У меня сжалось сердце от тревоги за него, и одновременно охватила гордость.
Неужели этого курчавого непокорного бунтаря отправят теперь в другой – более страшный концентрационный лагерь и я его никогда больше не увижу? И все же – какой он молодец! – единственный изо всех не струсил, не побоялся открыто и дерзко бросить в лицо нацистам все, что он о них думает.
Строительством оборонных укреплений оказалось заурядное копание в земле, иными словами – рытье окопов.
