Да, все еще в доме, по-моему, никто не ушел, не уехал. Вас очень ждали. Почти до трех часов.
– Я знаю. – Его голос звучал устало и безразлично. – Я на кладбище с десяти утра. Видел все, но не подошел… Не мог подойти. Я хочу, чтобы она осталась в памяти живой, какой была всегда. Может быть, это и глупо и впоследствии я буду жалеть о своем поступке, но…
– Клаус, примите, пожалуйста, мои соболезнования. Я глубоко сочувствую вашему горю, разделяю вашу скорбь. – Эти слова я произнесла искренне, гораздо искренней, чем говорила в спину уходящего Шмидта.
– Благодарю вас. – Отвернувшись, он пошарил в кармане, приложил к глазам смятый, грязный платок. – Ах, вы совсем не знали, не могли знать, какой она была для нас – доброй, великодушной, бескорыстной. Ближе ее не было, нет и никогда никого не будет для меня на свете. Она много видела несправедливости, но страдала молча, боясь только, чтобы мы, дети, не догадались об этом, чтобы наше детство ничем не было омрачено.
Но я-то все видел, все понимал…
Вот ведь как бывает. В прошлый приезд Клауса в отпуск мы едва ли перекинулись с ним десятком ничего не значащих слов, а сейчас он изливает передо мной, чужеземкой, представительницей вражеского народа, свою душу, высказывает самое наболевшее, может быть, самое потаенное.
Что-то подсказало мне, что я не должна слушать его, потому что он завтра же, а может, уже через час, пожалеет о своем порыве, станет стыдиться, презирать себя за проявленную слабость.
– Крепитесь, Клаус, – мягко, но в то же время решительно прервала я его. – И мне думается – вам все-таки нужно поскорей идти в дом. Там ваши отец и сестра. И вам, и им станет легче, если вы разделите горе вместе.
Он вскинул на меня покрасневшие глаза, помедлил секунду-другую: «Да, да, вы правы. Мне, конечно же, следует быть там. До свиданья, фрейляйн»."
"Калитка, скрипнув, затворилась, а я опять опустилась на траву. Но прежнего покоя в душе уже не было.
Как же, в сущности, мы мало знаем о тех, с кем живем рядом долгие месяцы, даже годы. Вот и умершая фрау Шмидт – кем она была для меня? В первую очередь – хозяйкой, рабовладелицей, кого я должна была ненавидеть, хотя бы из-за своей зависимости. Я и ненавидела ее, всегда отзывалась о ней, хворой и беспомощной, с презрительной насмешкой. А вот Клаус, ее сын, говорит о ней, что она была исключительно добра и душевна ко всем.
