Позднее Линда с Кларой вынесли фарфоровые блюда с горками дымящихся маленьких (типа наших сарделек) колбасок. Такое же угощение – по одной колбаске на брата – досталось и нам.
Господа чинно пригубливают из небольших перламутровых рюмочек вино, деликатно накалывают на тяжелые, фигурные серебряные вилки и отправляют в рот кусочки кухона и бутербродов. Присутствующий на поминках деревенский пастырь – он в черном широком балахоне с большим крестом на груди – время от времени поднимается со своего места, негромко произносит слова молитвы.
И тогда все одновременно замирают над столом, склонив головы и прижав к груди сложенные лодочкой руки.
Наша компания, кроме Юзефа, Анны и Миты, обходится без молитв. Помянув хозяйку, мы быстро расправились с угощением и, поблагодарив заглянувшую на веранду Линду, удалились восвояси, стараясь не греметь стульями. Мне захотелось остаться в одиночестве, и я, отстав слегка от всех, незаметно пробралась через заднюю калитку на задворки усадьбы, где уже давно был примечен мною красивый уголок.
Местечко это и впрямь замечательное. Прямо от забора начинается пологий спуск к неглубокому оврагу, заросшему молодыми деревьями и кустарником. С холма, покрытого мягкой, густой, уже слегка тронутой осенней желтизной травой, открывается широкий обзор на железную дорогу, на деревню, на соседние хутора.
Скинув туфли, я легла на траву, недалеко от калитки, подставила лицо ласковому вечернему солнцу. Царящий в природе покой постепенно проник в душу, не хотелось ни о чем думать, ни вспоминать, как всегда, о прошлом, ни загадывать о будущем.
Краем глаза я заметила, как кто-то перешел железнодорожную насыпь со стороны кладбища, свернул к овражку. Вскоре послышались шаги, хруст веток. По склону поднимался неверной, шаткой поступью человек в немецком военном мундире. Клаус! Но откуда он взялся? Шестичасовой поезд еще не проходил – не пешком же прошагал из Мариенвердера?
Увидев меня, Клаус остановился (к этому времени я поднялась, стояла, босая, на примятой траве), поколебавшись мгновение, протянул мне руку: «Здравствуйте… Скажите, они все, – он кивнул на белеющий среди зелени дом, – они все еще там?
Сначала мне показалось, что он сильно пьян – хриплый голос, посоловевший взгляд, спутанные влажные волосы, мундир измят, перепачкан глиной, – но потом я поняла, что ошиблась.
На меня смотрели глаза глубоко несчастного, убитого горем человека. И мгновенно жалость сжала сердце. Ведь он потерял мать. Это умерла его мать!
– Здравствуйте, Клаус.
