К моему удивлению, и к бурному восторгу итальянцев, у меня – правда, не сразу – но все же стало получаться, а вскоре я уже довольно сносно воспроизвела мелодии итальянских песен – «Скажите, девушки, подружке вашей», «Чилитту», «Прощание с Неаполем». Перебирая струны, я начала тихонько напевать, и Джованни с Кончиттой тотчас же принялись вполголоса вторить мне на своем итальянском языке. И, несмотря на разноязычицу, наше «трио» также получилось просто великолепным.
– Спой, пожалуйста, еще вот эту песню – ты ее наверняка знаешь, – сказала я, возвращая банджо Джованни и, напоминая мелодию, напела:
…Как дивно светит после бури солнце.
Лучами алыми мир озаряя…– Знаешь, – поясняла я, – у нас в школе был замечательный учитель пения, и эту песню мы разучили и пели на уроках. Нам она очень нравилась. Позднее, когда пришли немцы, я часто слышала, как они пиликали эту же мелодию на своих губных гармошках.
– Си. Карашо, – охотно согласился Джованни и добавил в обычном своем «стиле»: – Рюсски – си, гут.
Итальяно рюсски – лублу. Гитлер – капут. Палучишь в ухо. Шайзе.
Это, по-видимому, значило, что он, Джованни, не возражает, когда его родные итальянские песни исполняют любезные его сердцу русские. Но он категорически против того, чтобы их пели немцы. Словом, и Гитлер, и остальные немецкие фашисты – дерьмо. Словом, капут им всем."
"И Джованни запел. И на этот раз пел так, словно решил окончательно сразить всех. Его необыкновенной красоты гибкий голос временами будто бы прорывался в недосягаемую заоблачную высоту, парил там, встречая восходящее светило, и тогда, будоража сердца слушателей, звенел, как натянутая до предела, грозящая вот-вот лопнуть, струна.
А то словно бы опускался в прохладную, бархатистую мглу ночи, нес с собой обволакивающее, облегчающее душу умиротворение и благодатный покой.
…Я знаю солнце, еще светлее,О, дорогая, со-олнышко мое,Одно, о, до-рогая,Солнышко ты, солнышко мо-ое…Мне показалась тесной просторная комната, и я, подойдя к окну, отодвинула край маскировочной шторы, распахнула обе створки.
Навстречу хлынул поток свежего, наполненного ночной прохладой, весенней влагой и резким запахом просыпающейся земли воздуха. В сгустившихся сумерках я увидела под своим окном Эрну с жмущимися к ее коленям Хансом и Паулем. А чуть поодаль, возле Гельбовой калитки, молча слушали нашего итальянского певца фрау Гельб и Анхен.
