Я ощутил лёгкое сопротивление в момент, когда металл проходил через позвонки. Голова врага отделилась от тела с чистотой хирургического разреза и, упав, покатилась по каменистой земле, оставляя за собой тёмный след.
Тело Спицы ещё несколько секунд стояло, не понимая, что уже мертво, затем стало медленно заваливаться вперёд. Я отвернулся прежде, чем оно коснулось земли.
С наслаждением вдохнув стылый весенний воздух, я подошёл ближе к Еремею. Тот вжался в землю, будто пытаясь зарыться в неё.
— Пощады? — спросил я, глядя на жалкую фигуру, съёжившуюся у моих ног.
Еремей начал визжать — пронзительно, нечеловечески, как раненое животное. Звук был настолько жалким и примитивным, что меня покоробило. Передо мной лежал уже не массивный рыжебородый мужчина, не человек, а существо, раздавленное ужасом, лишённое разума и достоинства.
Я наклонился и поднял его револьвер, с интересом изучая гравировку на стволе — красивая работа, явно на заказ. Ночной ветер трепал полы моего плаща, пока я ждал своих снайперов.
Луна холодно освещала тёмные силуэты машин и раскиданные тела. Где-то вдалеке еле слышно ухала сова, словно комментируя произошедшее.
Достав магофон, я набрал номер.
— Всё закончено. Нет, я в порядке. Полностью. Полина, угомонись. Через несколько часов будем.
Я убрал устройство и перевёл взгляд на дрожащего у моих ног Хромого. Требовалось показать здешним бандитам, что мы не беззащитная добыча, но это не значило, что я получал удовольствие от того, что делал. Скорее это походило на работу уборщика — грязную и необходимую, без которой жизнь других людей становилась гораздо хуже.
Я не позволю Угрюму стать жертвой ни городских головорезов, ни княжеских интриг.
Еремей дрожал у моих ног, его сознание разбилось от ужаса на осколки. Императорская воля — страшное оружие против слабого духом противника. Однако мне требовались ответы, а не бессвязное бормотание.
— Послушай меня внимательно, — я наклонился и положил ладонь на его плечо, частично ослабляя воздействие.
— Сейчас ты будешь говорить. Ясно и чётко. О Кабане. Обо всех его делах.
Хромой вздрогнул, но в его глазах появилось некоторое подобие осмысленности. Слюна по-прежнему стекала из уголка рта, смешиваясь с грязью на щеке.
— Д-да… говорить… я буду говорить… — его голос был надломленным, словно треснувшее стекло.
— Где он живёт? Сколько у него людей? Кто его покрывает?
— К-кабан… Дорофей… он… шифруется… — Еремей стал судорожно вытирать рот рукавом.
