Римма и Рудольф баловались исключительно чаем, да и то травяным.
– Пожалуй, я пойду, – сказал Рудольф, и Ланской, повернувшись к нему, дал понять, что целиком и полностью поддерживает это решение.
– Но как же альбомы, Рудик? – не без грусти в голосе спросила мама.
Она вообще была какой-то странной и непривычной. Притихшей и… уязвимой, что ли.
– В другой раз, дорогая, – с улыбкой ответил Рудольф и, поцеловав руку Риммы Феликсовны, вышел из кухни.
Мать Глеба тут же направилась за ним. Пока они прощались в прихожей, Ланской заложил руки в карманы брюк и принялся смотреть за окно.
Все это было… странным. Нет, он вовсе не был против того, чтобы его мама общалась с кем бы то ни было. Просто ему ведь с детства внушалось, что для нее отец Глеба был всем. А когда его не стало – этим самым «всем» стал сам Ланской.
– Тебе стоило позвонить, – повторила Римма, вернувшись через пять минут.
И Глеб, не успев подумать о том, что спрашивает, вдруг выдал:
– А как же отец, мама?"
"Вопрос, хоть и заданный скорее растерянным, нежели резким тоном, прозвучал для нее хлестко, как пощечина, заставив вздрогнуть.
Этот же самый вопрос она сама себе задавала годами. Каждый раз, когда кто-то из мужчин оказывал ей знаки внимания. Каждый раз, когда ей делали комплимент, даже самый обыденный и скромный. Каждый раз, как кто-то пытался за ней ухаживать…
«А как же Андрей?» – спрашивала она сама себя и от чувства стыда хотелось провалиться сквозь землю, перестать существовать… Все казалось: даже простым взглядом на другого мужчину она предает мужа.
Предает все, что их связывало. Предает то, что было для нее свято…
Но сейчас впервые… впервые за эти тридцать с лишним лет никакого стыда не было. Как не было и угрызений совести.
Римма попыталась воскресить в голове образ мужа: таким, каким она его помнила. Таким, каким он отпечатался в ее сознании после всех этих лет, когда все, что ей оставалось – это перебирать старые фото, впитывать в себя безмолвные картинки, потому что так страшно было однажды забыть… Забыть и не вспомнить, как он выглядел.
Как говорил. Как звучал его голос…
И вот теперь впервые лицо Андрея расплывалось перед ней, словно написанные чернилами строки под воздействием пролитой на них воды. Она не могла вспомнить ни его глаз, ни его улыбки, ни его голоса…
Всего того, что годами составляло смысл ее существования наравне с Глебом.
И нет, ей не было за это стыдно. Впервые за много лет она хотела жить.
