С сегодняшнего дня ей наконец разрешили принимать посетителей. Он проводил возле ее постели столько времени, сколько ему дозволялось, словно все пытался искупить, затереть всю ту жестокость, что никак не мог себе простить.
Как же так вышло? Он умудрился обидеть двух самых важных женщин в своей жизни и перед одной из них даже не извинился до сих пор…
Накопилось столь многое, что он хотел сказать бы Оле. Как он сожалеет. Как он скучает. Как его всего буквально ломает без нее и Тео. Как он хотел бы, чтобы все было, как раньше…"
"Но сейчас Глеб считал себя обязанным быть здесь.
Или это было лишь оправдание? Этакая отсрочка от встречи с женой, боязнь сделать шаг ей навстречу и получить от ворот поворот…
– Что случилось? – раздался тихий, ничего непонимающий со сна голос мамы.
– Вы были правы! – воскликнула Божена, заламывая руки. – Я только что видела Олю все с тем же мужиком! Они так мило ворковали, что даже смотреть было стыдно!
Мамин взгляд переместился на него, безмолвно говоря: «я ведь тебя предупреждала».
Проследив за этим движением Риммы Феликсовны, Божена тоже повернулась в его сторону и, изумленно округлив рот, словно рыба, выдала:
– Ой! Ты здесь!
Глеб сильнее сцепил челюсти. Все происходящее походило на дешевый фарс, которому он стал невольным зрителем, и все же он ничего не мог поделать с тем, что новости, как Оля воркует с другими мужиками, что-то сильно задевали внутри него. Ранили. Убивали…
Но вопреки всему этому он нашел в себе силы, чтобы твердо посмотреть Божене в глаза и отчеканить единственный вопрос:
– Ты что, следишь за моей женой?
Ее рот стал еще круглее, выражение лица – еще более глупым, более отталкивающим.
Она растерянно хлопала ресницами, а он… понимал, что безумно устал. От всего этого. Ее нежеланного присутствия. Намеков матери, все чаще переходящих в нападки на его жену. От себя самого устал, от своей трусости и неспособности признать ошибки…
Но хватит. Оля была его женой.
Они – двое взрослых людей, двое близких людей… несмотря ни на что. И чем стоять здесь и слушать всю эту ересь, ему стоило поехать к Оле и узнать все у нее.
Черт возьми… ему было даже почти плевать, что она скажет. Солжет ли, окатит ли презрением, скажет ли, что все это – правда…
Ему просто нужно было видеть ее. Нужно так сильно, как умирающему в пустыне – глоток воды. Он хотел ее видеть, хотел ее слышать… и ничто иное уже не имело значения.
