И это могло как угодно сказываться на Глебе, но только не на моем сыне.
Забрав у нее Тео, я опустила его на землю и велела:
– Иди, мой хороший, слепишь маме куличик?
Он кивнул и утопал в указанном направлении, а Римма Феликсовна злобно посмотрела на меня.
– Ты его испортишь. Если он станет слушаться только тебя, то это конец!
– Да? То есть, на Глебе можно поставить крест? – вскинула я брови.
– Причем тут Глеб? – передернула свекровь плечами.
Хотела сказать что-то еще, открыла рот, но тут же его захлопнула.
– Я приехала сказать, что хочу съездить в санаторий на неделю.
И Теодора забираю с собой, – наконец, выдала она после небольшой паузы.
Злость внутри стала набирать обороты. Римма Феликсовна говорила об этой поездке как о деле решенном, так что моего мнения, похоже, никто и не спрашивал. Только теперь все было иначе. Мне было плевать, что там себе думала, или не думала свекровь.
– Исключено, – отрезала я. – У нас с сыном свои планы.
– Будешь знакомить его с очередным своим мужиком? – фыркнула Римма Феликсовна.
– Или, может, сразу с двумя? А что? Сейчас это модно.
– А вы, я смотрю, идете в ногу со временем.
Я рассмеялась, а на лице свекрови появилось брезгливое выражение. Словно она смотрела сейчас на мерзкое насекомое.
– Еще модно находить себе кого-нибудь помоложе. Лет на сорок. Мне это не грозит, а вот вы вполне можете отыскать на старости лет пару тридцатилетних мачо. В санатории с ними будет гораздо интереснее, чем с Федей.
Наверно, если бы я выловила окуня размером в сто килограммов, он бы хлопал ртом не так активно, как сейчас это делала Римма Феликсовна.
– Я все время говорила Глебу, что ты ему не ровня! – наконец, нашла она силы на вдох. – Невоспитанная хамка! Вот, кто ты. Я это окончательно поняла после той ссоры…
Она запнулась, я же нахмурила брови. Бросаться расспрашивать Римму Феликсовну о том, что за ссору она имеет в виду, естественно, не стала. Но и новости о том, что свекровь не только помнит какие-то наши недомолвки, но еще и считает их веской причиной сейчас мне высказывать весь тот ушат дерьма, который принесла с собой, стали неожиданными.
– Что ж вы грудью-то своей или Божениной не бросились Глебушку защищать, когда он на мне решил жениться? – хмыкнула я, мысленно готовясь забрать Тео и идти домой.
– А его тогда невозможно было остановить, – с какой-то злой горечью выдохнула Римма. – Я ее люблю и точка.
Теперь уже стало горько еще и мне. Отголоски сожаления о потерянной любви полоснули по израненному сердцу.
