— Думаешь, это слабость моя? Глупости все! Я смерти не боюсь и давно готов встретить ее лицом к лицу! Она, карга старая, уже двадцать лет за мной попятам ходит, рано или поздно догонит!
— Молод ты еще, — продолжил мужик, почесав рыжую макушку, — не понимаешь, да и слушать не станешь. Пока сам, свои умом не смекнешь, всякий вздор будешь говорить и в каждое гиблое дело нос свой совать.
Ну вот, будто мне отцовских нравоучений мало. Отодвинулся от этого пьяницы. Будет еще какой-то простолюдин меня жизни учить.
— Да разве это слабость? Думаешь, Маниса моя — это слабость? Да она мне такие силы придает, одна улыбка ее чего стоит… ик… а глаза, словно два озера… Знаю, что ждет она меня там, дома, и машу здесь мечом из последних сил… так бы уже сдался, сдох бы на радость чужакам… но как могу?! А если в дом ко мне придут? Жену мою не пощадят! С чего я их должен щадить? Ик!
— Верно говоришь!
— Правильно!
Слушавшие речи рыжего пьянчужки солдаты вскинули свои фляжки.
Я встал. Слушать эти бредни мне надоело.
— Светлось ваша… или как там бишь вас величать? Вы куда?
Но я даже не стал оборачиваться и вернулся обратно в шатер к Гидеону.
Принца рвало на пол. Светлые волосы разметались, на белой рубашке алели винные пятна.
Офицеры, которые сегодня составляли нам компанию, разбрелись кто куда, в страхе быть свидетелями жалкого поведения наследника престола. В шатре Гидеон был один.
Меня кольнуло чувство разочарования.
Я не за тем шел на войну, чтобы быть нянькой при принце или становиться его собутыльником.
Не понимал, почему вдруг мой друг сейчас вел себя так, как никогда раньше. Я думал, что хорошо знал его, но вдруг передо мной оказался совершенно другой человек.
Нет, — мотнул головой. Кто здесь не боится? О войне мы знаем только из истории да со слов бывалых преподавателей академии, которую не так давно покинули после выпуска. Это был не ужас перед неотвратимым, а тревога перед неизвестностью.
Я не хотел признавать этого сам, но мне тоже было страшно. Однако умереть, так и не попробовав свои силы и не испытав себя, не дав понять всем остальным, чего я стою, казалось страшнее смерти.
Все люди эгоистичны по своей природе. И я тоже не исключение. Меня вела жажда славы, жажда совершить что-то достойное, чтобы спустя десятилетия имя мое произносилось с торжеством и гордостью жителями империи. Я хотел быть героем.
Гидеон выпрямился и вытер рот рукавом рубашки.
— А, Джеймс… ты вернулся. Я думал, что ты уже отправился спать… Мне что-то нехорошо.
