Зато ощущал, и вполне себе ясно, нарастающую мышечную боль и странную слабость, из-за которой мы доползли до кровати и в неё же и рухнули. Да так и лежали.
— Савка? — Метелька подобрался. — Ты чего это? Захворал?
Он и лоб попытался пощупать.
А Савку била дрожь.
— Не горячий, вроде… может, живот, да? — в голосе Метельки звучали страх и надежда. — Антошку кликнуть? Или Евдокию?
— Просто… устал, — выдавил я, потому что встречаться с Антоном Павловичем категорически не хотелось. Подушку я не забыл.
— А… ну тады да.
Тады лежи, отдыхай… я вот… хочешь? — и в Савкину руку сунулось что-то твёрдое. — Пряник. Сладкий… жуй вот.
От пряника пахло бензином и слегка навозом, впрочем, запах этот давно уж пропитал всю одежду Метельки.
— Если чего вдруг, то зови, да?
— Позову, — пообещал я.
А Савка сунул кусок в рот. Так и лежал, его обсасывая. Пряник был старым и задубевшим, но всё же сохранил и сладость, и своеобразный вкус. Вкус этот безумно нравился Савке, напоминая о прошлом.
— Купим, — пообещал я.
— Выберемся отсюда и купим.
— Не хочу, — донеслось тоскливое.
— Чего не хочешь?
— Ничего… я к маме хочу! Понимаешь? К маме… она пряники приносила… свежие. И мы садились с нею… даже потом. С молочком. Пряники.
Он что-то ещё забормотал, а тело его мелко затряслось, будто в судороге. И я почувствовал, как сводит пальцы, и мышцы на спине деревенеют, будто выкручивают. И само тело выгибается. А во рту собирается слюна.
Мелькнула мысль, что мальца отравили.
Но…
— Не хочу… не хочу… — Савка повторял это, как заведённый.
— Не хочу тут… к маме хочу! К маме!
Его выгнуло.
И согнуло. И судорога переродилась в мелкую дрожь. А в ответ из темноты прилетела подушка:
— Да заткнись ты уже!
И Савка… я вдруг ясно ощутил его тоску, глухую, как… такая, верно, заставляет встать на край крыши и глядеть на бездну. И шагнуть её. Такая вставляет ствол в рот, чтоб уж наверняка. Или нашёптывает, что есть иные способы.
Главное, что любой из них, самый дикий, он всяко лучше дальнейшего существования.
— Нет, Савка, нельзя, — я зашептал, не понимая, что делать. В моей той жизни мне встречались самоубийцы… да что там, я ведь понимал Никитку. Как мне казалось. Хотя всё одно где-то в глубине души считал его слабаком. За семью ж отомстил, значит, надо отпустить и дальше жить. Новую там завести. Разве ж сложно? А он стреляться. — Нельзя, Савушка…
Но чтобы ребёнок.
Чтобы.
— Неправильно это… всё не так и плохо. Сегодня ты вот справился. И завтра справишься.
