Баила, что мной многие уже интересовались. Охотники не одному Мозырю нужны.
Камушек я положил на грудь лежащему.
И поднялся.
— И ещё… если в вашу дурную голову придёт мысль отомстить.
А она придёт.
Это пока им страшно и непонятно, а потому страшно вдвойне, но потом они успокоятся и решат, что мне просто повезло. Что это неправильно, когда тощий малолетка бьёт тех, кто его старше и умнее.
— Так вот… побить меня вы побьете. Но не убьете. Побоитесь, потому что я Мозырю и вправду нужен. И я как-нибудь да перетерплю… но потом найду вас и удавлю.
По одиночке.
Не то.
Не поверят? Или, если поверят, решат, что как-нибудь да справятся. Надо иначе… чем?
В голове мелькнула иная мысль.
— А может… может… даже не сам удавлю. Может, просто окошко у вашей кровати приоткрою. И слово шепну. Волшебное.
А вот теперь страх стал таким, что Тень просто потянулась к нему, жадно впитывая. Надо же… угадал.
— Охотники ведь не только убивать теней способны.
Пальцем в небо.
Но снова угадал, судя по тому, как старшак заелозил, задышал быстро и сипло.
— Ты… ты не посмеешь… ты…
— А не проверяй, — сказал я и руку протянул. — Вставай, давай, пока не пришёл кто…да не бойся, не трону.
Это я поспешил. Стоило прикоснуться, и его страх, приправленный ещё чем-то, потёк сквозь кожу, в пальцы, в тень, будто это прикосновение изрядно облегчило ей работу.
— Х-холодно, — чуть заикаясь, произнёс парень. А я мысленно выметерился и велел тени отступить.
— Это просто нервное. И от удара. Сосуды перемкнуло, вот руку и сводит.
Так себе объяснение, но он кивает.
И встаёт.
И смотрит… вот прям чувствую, как в башке его мысли ворочаются. Он крупнее Савки. И сильнее. И хватит одного удара, чтоб вырубить. Но… стою.
Смотрю.
Улыбаюсь. Без тени страха. С ожиданием.
— Лёнь, ты чего… — второй выползает из денника, держась за бочину. — Лёнь…
— Не, я на это не подписывался, — Лёнька трясёт башкой. — Я…
— Что тут происходит? — голос батюшки Афанасия заставляет тень прятаться, а нас троих вжимать головы в плечи.
— Ничего! — я отмираю первым. — Мне тут пришли помочь… говорят, что беспокоятся. Что я слабый, вот из христианского милосердия и…
Батюшка Афанасий слишком долго при приюте, чтобы этою лапшой обмануться. И идёт неспешно. И думаю, следы нашей драки от него не укрылись. Меня он разглядывает пристально. Потом этих двоих.
— Помочь, — произносит протяжно. — И с чего вдруг?
— Так это… — голос Лёньки звучит виновато. — Он же ж вон мелкий. И хворал ещё.
