"
"— Каждый свой интерес блюдёт… только вот Синод, ежели вдруг, не поглядит ни на заслуги твои боевые, ни на то, что годы тут верой и правдой…
— Да при чём тут…
— При том, Фёдор. При том… с кем другим и заговаривать бы не стал, только я тебя помню. И как воевал. И как молодых учил. И что не обижал никого зазря. Потому и не лез в твои дела, хотя они мне крепко не по нраву.
— Сергей Алексеевич… я же ж…
— Завязался со швалью городской. Не ты первый, не ты последний. Но одно дело, Фёдор, отвернуться, когда просят, и совсем другое — деятельно участвовать.
В Уложении и статья такая есть. Отдельная. За деятельное участие.
Почитать бы его. Чувствую, очень полезная штука, это Уложение.
— Что они просили? Мальца притравить?
— Да вы что! — вот теперь Фёдор возмутился искренне. — Я ж… не дурак. Она же ж враз почует.
— Вот хоть это понимаешь.
— Так-то… приглядеть… ну и не мешаться…
Прессовать станут.
Логично.
С одной стороны злые сверстники, которые стаей начнут Савку травить всячески, а с другой — добрый Метелька и за ним — Мозырь, способные помочь и защитить.
Типичная схема.
Классическая, если можно так выразиться.
— Ну и так-то… шепнуть Зорьке, что пацан квёлый… плачет, ссыться… и так-то.
— Понятно.
— И… чего делать?
— Думать, — ответил Сергей Алексеевич. — Думать, Фёдор… к примеру о том, что Синодники думать тоже умеют. И что не бывало такого, чтоб дознаватель приезжал чайку попить да помолиться…
И вот тут наши с Сергеем Алексеевичем мысли снова сошлись.
— Так… это…
— Спать иди, — посоветовал наставник и, вздохнув, добавил: — А всё одно как-то оно неспокойно, что ли.
Ленка устроилась с вязанием. В креслице. Подушками обложилась, на одной коленке журнальчик, на другой — корзинка. В корзинке клубочки разноцветные. От одного ниточка протянулась. И в Ленка её всё спицей подцепить пробует и вторую при том не выронить. А ниточка не цепляется.
И Ленка хмурится.
Бормочет.
И в журнал пялится, что-то там высмотреть пытаясь.
— Ленка… — я разлепляю губы и удивляюсь, что в груди не булькает.
— Ленка, а Ленка… а чего ты вяжешь?
— Шарфик, Громов. Чтоб тебя удавить, зараза ты этакая, — ласково отвечает Ленка. — А то ж сам ты точно не сподобишься.
И пытается улыбнуться.
А я смеюсь. И в груди клекочет и клокочет.
— Ленка… так ты, выходит, бабка?
Смех перерастает в кашель. И Ленка, отбросивши спицы и нитки, подскакивает ко мне. Это она зря. Чувствую я себя почти даже нормально. Ну, для нынешнего состояния.
