И уходит недалеко, к столу, на котором графин с водой стоит. Наполняет стакан. Возвращается. Пить страшно, а ну как плеснул чего. С другой стороны, что ему мешало это и сделать? А он с подушкой припёрся. Значит, или нечего плеснуть, или опасается, что отравление обнаружат.
Сказать определённо сложно. Я слишком мало знаю про мир.
Пью.
Вода местная имеет своеобразный привкус, но его я уже знаю.
— Ты… мальчик… отдыхай, — велит Антон Павлович. — Тебе надо восстанавливать силы…
— Антон Павлович? — дверь открывается без стука, и в комнату входит Евдокия Путятична.
— Что вы тут делаете?
— То, что и должен.
Он чуть дёргается, но вспоминает, что треклятая подушка лежит на табурете, у стола с графином, и успокаивается этим.
— Наблюдаю за пациентом.
— Что ж. Очень рада, что вы снизошли до исполнения непосредственных обязанностей, — голос Евдокии Путятичны сочится ядом. — Но теперь я вас сменю. Вам стоит… подготовиться.
— К чему?
— Ко встрече с дознавателем.
— Синод? — обречённо поинтересовался Антон Павлович.
— Он самый… завтра с утра и прибудет.
— С чего вдруг так скоренько зашевелились?
— Понятия не имею, — она подвигает стул и садится подле кровати. — Возможно, рядом оказался. А возможно… разные слухи ходят, Антон Павлович.
— Вам ли слухам верить…
Эти двое за время моего отсутствия то ли договорились, то ли примирились. Во всяком случае прежнего раздражения я не ощущал.
— Порой только им и остаётся… цензура в последние годы стала куда как жёстче. И многое до людей просто-напросто не доходит.
Впрочем, не стоит пугать юношу. Давно очнулся?
— Только что. Воды вот попросил. Я и налил.
Антон Павлович явно не спешил уходить.
— Как твоё самочувствие? — обратилась ко мне Евдокия Путятична.
— Голова болит, — честно ответил я, хотя и не был уверен, что болела она после стычки с тварью. Может, Савкино тело так на меня реагирует. — И есть хочется. Очень.
— Это нормально. Энергетическое истощение…
— Чай поможет, — согласилась с ним Евдокия Путятична. — С вареньем. И сушки есть.
— Я печенье привёз. Шоколадное. Будете?
Отказываться она не стала. Я тем более. Не настолько я вежливый, да и не положено сироте. Так мы и пили чай с сушками, вареньем крыжовенным, которое Евдокия Путятична намазывала на ломти белого хлеба, и шоколадным печеньем.
Просто пили.
Молча.
И так же молча, допив, они разошлись, а я остался. Разве что Евдокия Путятична в дверях сказала:
— Завтра прибудет дознаватель от Священного Синода. Он хочет поговорить с тобой.
