Последнее, что помню, хмыканье Еремея и тяжёлое знакомо пахнущее смесью трав, бензина и табака покрывало. А потом и рокот мотора.
Очнулись мы на закате.
Точнее сперва зашевелился Метелька, а следом и я уже очнулся. Хотелось… снова есть и ещё в туалет. Причём в туалет — сильнее. И не только мне. Из машины мы вывалились и рысцой бросились в ближайшие кусты, где и застряли надолго.
Твою же ж…
Это ж если каждый раз так…
— Каша… — сдавленный голос Метельки донёсся из-под соседнего куста. — Видать… с тухлым мясом… была… точно… как-то… Зорька сварила… с тухлым… ещё удивлялись, что много его, мяса.
А после всех как покрутило… Евдокия Путятична очень ругалась.
Живот не то, чтобы болел, скорее ощущение, что тело стремилось избавиться от лишнего и этого лишнего было как-то чересчур много.
— Эй, засранцы, — донёсся весёлый голос Еремея. — Выходите ужинать.
— Я его ненавижу… — Метелька сдавленно охнул. — Но жрать хочу… и срать хочу… и жрать тоже… и кажется, меня сейчас…
Я судорожно сглатывал слюну, потому как и у меня тошнота подкатила к горлу.
Но обошлось. Как-то вот. И с остальным тоже. И разогнуться вышло. Из кустов мы выбирались на полусогнутых, покачиваясь от слабости. А потому вид Еремея, донельзя довольного собою и ещё здорового до омерзения, раздражал.
— Руки помыть, — велел он, протянув баклажку с водой и кусок серого мыла. — А то не хватало ещё с дерьма подцепить заразы.
Тут я с ним был всецело согласен. Руки мыли старательно, даже Метелька не ворчал, но тёр ладони едким воняющим чем-то мылом.
Потом было снова покрывало, кинутое на землю.
И стеклянные бутылки с сельтерскою водой. И ещё другие, к одной из которых Метелька сразу потянулся.
— Это же ж лимонадная вода! — воскликнул он. — И пирожные! Савка, пирожные! Из кондитерской!
— Сперва мясное, — Еремей тоже присел.
А место он выбрал вполне себе приличное. Река вот, но такая, чистая, что ли? А главное, ни домов тебе, ни иных каких строений. Лес огибает с трёх сторон, и машина почти теряется в его тени.
Да и так-то дело уже к вечеру, вон, солнце почти нырнуло за кромку.
— С-ш-пасибо, — Метелька впился зубами в куриную ногу. И я снова ощутил голод, такой до боли знакомый, застарелый, который одним ужином не перебить. Хотя и ужин был знатный.
Еремей разодрал пополам лепёшку и протянул кусок мне, второй — Метельке.
— Ешьте, — сказал он. — А я говорить стану, пока у вас рты на дурь всякую закрыты.
Добрый он человек. Понимающий.
