— Живой… — Метелька выдыхает и позволяет опуститься. — Блевать не станешь?
Я прислушался к себе.
— Не-а.
— Если вдруг, то говори. Тут он ведро есть… — он махнул куда-то в сторону, а я вновь отметил, что зрение изменилось.
Стало… лучше?
Определённей.
Чётче.
Теперь я вижу не только очертания предметов, теперь я вижу Метелькино лицо, правда, всё одно чёрно-белое и ещё размытое, будто смотрю на плохой старый снимок, который долго лежал и наполовину выцвел. Но это больше, чем было раньше.
Лицо у него узкое, длинноносое и ассиметричное, что ли.
Одна щека будто к уху подтянута, а другая — обвисла. И потому кажется, будто Метелька улыбается криво.
— Я это… сейчас кликну…
— Кого?
— Антошку… — Метелька воровато оглянулся и сказал: — По пять разов на дню ходит. И ругается, что эти, государевы, тебя замордовали.
Не замордовали.
Руки шевелятся. Ноги тоже. Стало быть, не парализован. Да и тело ощущается иначе. Пока сложно сказать, насколько, но вот это прошлое чувство, когда оно двигается словно через силу, словно в воде находясь, ушло.
Хорошо.
Очень даже… так что, пособием там Савка послужил или нет, но мы не в претензии.
— Зови, — говорю. — Только это… не уходи далече. Нет у меня ему веры.
— Ага… ещё та погань, — легко согласился Метелька. И, приблизившись, на ухо сказал: — Проигрался он крепко. И на зелье дурном сидит…
Почему я не удивлён.
— И задолжавши потому. Но Мозырь его тем и держит.
Как будет держать и Савку. Думаю, не сам Антошка играть стал, да и зелье дурное вряд ли по собственной инициативе принял.
Где-то подвели. Предложили.
Помогли.
А он и не устоял. Слабый человек.
— Так-то он полезный. Какой-никакой, а целитель… так что не боись, тебя не тронет.
— Я… давно… лежу?
— Седмицу уже.
Охренеть.
То-то слабость такая, дикая.
— Тебя-то как эти вон увели, так и всё… я ж думал, что в город пойдём. А они возвернулись, тебя же ж нету. Сказали чего-то, и государева сестрица молвила, что ты вроде как крепко очень болен и потому надобен уход. Ну и эти двое с тобою останутся.
— Они… тут?
— Не, третьего дня отбыли. А так-то кажный божий день ковырялися. Афанасий наш на это крепко ругался, что, мол, этак и вовсе изживут и без соборования.
Верю, что именно эта деталь и волновала батюшку более прочих.
— Какое мне… соборование…
— Перед смертью если, то Господь и язычника простит, — уверенно заявил Метелька. — Но этие сказали, что ты не помрёшь, но поздоровеешь, хотя и не надолго. Там-то всё одно помрёшь. Я-то… ну…
— Подслушал.
