Я снова пытаюсь втиснуть пижаму, но это бесполезно. Легче натянуть сову на глобус.
И обессиленно сползаю на пол, закрываю лицо руками. Нужно выплакаться. Выреветься. Выораться в конце концов. Но я просто не могу. Как будто меня скрутили ржавой колючей проволокой, а рот закрыли стальными скобками. И все накопленные чувства клокочут во мне маленькими взрывами, как ядерный реактор в саркофаге: все взрывается глубоко внутри, разрывает меня на так много кусочков, что и не понять, почему я до сих пор жива и не истекаю кровью от миллионов маленьких трещин.
— Я всех подвела, ба, — говорю, роняя голову на скрещенные руки. То ли руки слишком холодные, то ли лоб очень горячий, но изо рта вырывается шипение, словно на раскаленную сковороду упали брызги воды. — Не сдержала обещание. Сказала, что помогу — и сбежала, как трусиха.
— Ну, отступление — это еще не проигранная война, а только проигранное сражение, — философски изрекает бабушка. — Что случилось? С женихом поругалась?
А я не знаю, что ей ответить. Нет, я ни с кем не ругалась, я просто, как многие героини моих же книг, сперва сделала, а уже потом подумала.
И самое ужасное, что уходила я с твердой уверенностью, что спасаю то немногое, что от меня осталось, а сейчас мне не нужно ничего, не жалко даже порванного в клочья сердца, потому что я не знаю, как буду жить дальше. Что будет с моим миром завтра и послезавтра, если уже сейчас мне хочется скулить от боли, а ведь на моих руках еще остался запах моего Андрея.
Странно, но улица подавляла меня своим шумом, но сейчас стены снова надвигаются, грозя раздавить.
— Я пойду… погуляю.
Чувствую, как вырываюсь из сухих, но крепких рук этой мудрой женщины. Она говорит, чтобы хоть шапку одела, потому что снова свалюсь в постель с температурой. Почти наверняка свалюсь, но может это и к лучшему. Хотя бы неделю проведу в счастливом беспамятном бреду.
Пока иду по лестнице — перед глазами все плывет, рука дважды промахивается мимо перил, уже перед выходом спотыкаюсь о маленький порожек.
Выхожу на крыльцо, в тусклый свет фонаря, набираю в грудь колючий морозный воздух — и проглатываю, с болезненной судорогой.
— Не надоело от меня бегать, выдумщица? — Андрей опирается о капот машины, скрестив руки на груди и вытянув перед собой ноги. Даже без куртки, как будто на улице весна, а весь снег — бутафорский. — Не надоело делать вид, что я тебе на хрен не нужен? Я же и поверить могу.
Он… настоящий? Или у меня уже горячка?
— Ты… настоящий? — Мой мозг официально отключается.
