Вспоминая об этой истории много позже, Саша не раз думал, что лучше бы его отдали рабочим с вагонного завода.
Сколько он себя помнил, он всегда всем мешал. Новая мать печатала на машинке статьи, которые отправляла в крупные московские журналы. Пепел сыпался с ее сигареты на ворсистый персидский ковер. Стук клавиш ввинчивался в голову, не давая маленькому Саше уснуть. Он хотел есть. А еще хотел большое яблоко, лежащее на краю стола. Но брать яблоко без разрешения было нельзя, и спросить этого самого разрешения нельзя тоже, потому что отвлекать мамочку от работы было строжайше запрещено.
Своего нового отца он видел только на вернисажах, где стоял между родителями, наряженный в колючий костюмчик и душащую бабочку. В остальное время отец либо пропадал в мастерской, либо пил с приятелями, либо ездил по бесконечным заграничным турне, либо уезжал жить на дачу, потому что творческий человек нуждается в покое и одиночестве, либо переезжал жить к какой-нибудь почитательнице его таланта.
Съезды к почитательницам, сопровождаемые бурными скандалами и битьем посуды, а также возвращения блудного мужа домой, сопровождаемые столь же бурными примирениями, в его новой семье случались примерно раз в год.
Естественно, что в такие периоды до маленького Саши дела родителям было еще меньше, чем обычно, хотя в принципе это было невозможно.
Когда ему исполнилось восемь, отец умер. Сердце не выдержало то ли обильных возлияний, то ли очередной сексуальной эскапады, то ли падающей популярности, а вместе с тем и доходов.
Мать от горя слегла, едва придя с похорон, а назавтра после сорокового дня сдала Сашу в детдом, объяснив, что ей одной не поднять на ноги ребенка, так и оставшегося ей эмоционально чужим.
В детдоме было плохо и страшно. Гнусно пахло тушеной квашеной капустой, по утрам склизкая мерзкая масса, называемая отчего-то овсянкой, сползала вниз по пищеводу, вызывая рвотные спазмы, мальчишки часто били его, накрыв одеялом, просто так били, от живущей внутри злости. И не было ни запаха краски, ни картин, развешанных по стенам, ни разговоров об искусстве.
Но главное, совсем-совсем не было надежды на любовь."
"Ему было четырнадцать, когда его усыновил Гоголин. Саша даже не сразу понял, что этот дядька, похожий на известного писателя Гоголя, хочет его усыновить. А когда понял, то просто очумел от счастья. Теперь у него была своя спальня, мягкие белые подушки, теплое одеяло, которое можно было накидывать на голову, не боясь, что за этим последуют удары.
