– Гуртов Яков Александрович?
Здесь, в этом темном безлюдном месте, фигура начальника оперчасти казалась смутной, безликой, но вот она обрела конкретные черты и стала вполне осязаемой. И согласиться с тем, что во всем виноват Гуртов, значило предать и его самого, и свой служебный долг.
– Да, он.
Подполковник Силантьев хотел жить. Он и квартиру скоро новую получит, и очередное звание уже не за горами, а там, глядишь, и в ГУИН на генеральскую должность переведут. А тут раз, и темнота на веки вечные. Нож острый и в горло войдет глубоко-глубоко.
..
– Но у него ничего не получилось, так?
– Ничего. Ваш Спартак всех раскидал.
– Тогда считай, что тебе повезло. Плевать нам на кума, спрашивать будем с тебя. И если вдруг ты нам наврал, если Спартака опустили, в следующий раз с тобой будет разговаривать снайпер. Понял, мент?
– Д-да.
– Тогда живи. И возвращайся к жене. Но с одним условием...
Силантьев готов был принять любое условие, лишь бы жить.
Обидно, до боли обидно, что Спартак не очень-то и наглел.
Он же ясно сказал, что не тронет сына и жену. И еще кабинет предлагал отремонтировать и обставить. А то, что об арестантах заботился, так ведь это совсем неплохо, даже замечательно, что в камере теперь есть кондиционер, телевизор, холодильник... Денег у него много, он мог бы улучшить условия и в других камерах. Не надо было его в пресс-камеру отправлять. Не заслужил он этого...
* * *Пасмурно за окном, небо темное, в клеточку. И жизнь в полосочку. Хорошо, что вчера менты не смогли залить ее черной краской до самого горизонта.
Большую подляну они вчера сотворили; к счастью, у беспредельщиков штанга на виду лежала без «блинов», Спартак ею «неандертальца» и уделал. А в медноволосого он гирю швырнул; тот ее поймал, но на ногах при этом не устоял. А тут гантель вдогонку, да по балде. А третьему лохмачу Спартак нос его утиный сломал, кулаком. Бил он этих уродов от всей души, на убой. Мог бы и до смерти зашибить, если бы вертухаи не вмешались."
"Ночь он провел в камере карцера, а утром его вызвал к себе начальник изолятора.
Что-то неважный вид у Силантьева, помятый весь какой-то, глаза впалые, синева под ними. И взгляд пришибленный.
– Я слышал, ты вчера не в ту камеру попал, – стараясь не смотреть Спартаку в глаза, сказал он.
– Не попал. Другие попали... Зря ты, начальник, всю эту байду затеял. Теперь ответ держать придется.
– Это не я. – Силантьев дрожащими пальцами достал сигарету из пачки, нервно закурил.
– А кто?
– Ошибка вышла.
