Стянула свои брюки совсем, обхватила его еще и ногами, словно всего в себя втянуть хочет. А и так, ведь, ничего больше не хочет и не видит, полностью в ней потерялся. Чего хотела, того и добилась, по ходу, даже если сама этого еще и не поняла. И сейчас — ни притормозить, ни остановиться не может, голова в отказе. Только ощутить ее надо, до боли почти, до закушенной кожи и губ, до стонов таких, что сто пудов спалили бы их, не будь ночь вокруг. И двигается, как бешеный, не давая ей спуску.
Волосы на свои кулаки накрутил, чтобы никуда из-под него, всем телом накрыть. Потому что его! До последней клеточки кожи, до кончика волос, тех самых, что обрезала!
— Виталь! — закусила его плечо со всей силы, а все равно — не удержалась, застонала в голос."
"И бедра ему навстречу, а Казак чувствует, всем телом впитывает ее дрожь, ее удовольствие. И самого накрыло с головой, отключило любое понимание. Вдавил себя в нее, вжал, придавил, хоть бы не до боли.
Хотел, и не мог откатиться хоть на сантиметр, чтоб дать воздуха глотнуть Танюше. А она цепляется за его плечи ногтями сильней, не пуская. Кажись, уже до крови. А ему — по фигу. И хорошо так, пальцем пошевелить не может, уже от кайфа. Все тело в нирване. И запах ее по всему нему.
Таки сгруппировался. Уперся в переднее сиденье, перекатился, ее на себя сверху устроил. Блин! Что ж тут места так мало? Раньше не замечал, всего хватало.
А об удобстве тех, кого трахал, вообще не парился. Танюшу же хотелось по высшему классу и в любой дыре устроить.
Обнял опять. Она на нем устроилась. Глаза закрыты. Дышит прерывисто, но затихая. Словно уже засыпает на нем.
— Танюш, — прижался губами к ее переносице. Волосы с лица убрал. — Свет мой ясный. Слышишь? — позвал.
— Ммм? — она глаза не открыла. Только повернулась больше к нему. Так же сонно.
— Танечка, сейчас не лучшее время, чтобы ты возвращалась.
Правда, — меньше всего хотел бы это ей говорить. Да он без нее сатанел!
Но и рисковать женой — вообще не собирался. Обнял обеими руками.
А она услышала. И глаза открыла. Уперлась подбородком и посмотрела на него растерянно. И так грустно, что у него в груди что-то перевернулось. Сжалось до боли.
— Что, не все простить можно, да? — тихо и горько спросила Таня.
ГЛАВА 28
Это было больно. И опустошало.
