Все ее обвинения и тот страх, который увидел в глазах Танюши… Заледенело что-то за грудиной из-за этого, заиндевело. И такой привкус на языке… Забытый и проклятый. Грязи и плесени, гнили.
Думал, что никогда не ощутит больше этого. Что никто и ничто из него это не вытащит, ничем не задеть и не пробить Казака. Ошибся, оказалось. Крепко ошибся. Вот сейчас и скручивало так солнечное сплетение в узел. Вот и курил, прикуривая сигарету от сигареты, пытаясь забить этот гребанный привкус, эту вонь, которая, непонятно откуда, в воздухе висела.
Казак чувствовал ее даже через дым сигареты.
Он, вообще, таким «страдал». Батя иногда стебался, что его где-то по голове приложили конкретно в детстве, не иначе, вот и глюки бывают. В основном, когда что-то шло не по плану, не складывалось и валилось. А может, это его интуиция так работала. Так что, стебаясь, Дима все равно обращал внимание, когда Казаку все вокруг «вонять» начинало.
Вот и сейчас, да еще с ночи, собственно, эта «вонь» гнили и плесени, помойки — ему нос забивала. Знал, почему. Только не хотел с этим соглашаться…
Ему мысли Тани «пахли». Ее испуг, ошарашенность, шок и ступор. Ее растерянность и боль… Впервые за все эти месяцы.
До сегодня она ему шоколадным мороженым пахла, шампанским, мандаринами и шишками.
Теплым ароматом костра и тем облепиховым чаем, что он для Тани же и покупал.
А сейчас — тревожно, горько и неприятно, затхло, особенно, когда ловил ее взгляды, полные отчаяния и настороженности. Сладковато-тошнотворно, когда она попросту глаза отводила… В горле налет появлялся. И привкус гнили, который сигареты не перебивали, потому что в мозгах его этот запах сидел. Из его же прошлого, из памяти вылезал.
И никогда за последние лет тридцать, наверное, его не выворачивало настолько от этого запаха, от этой вони… Потому что никто не цеплял его настолько, чтобы так задеть.
Настолько обидеть, как Таня. А сейчас — реально мутило от обиды, что она так реагирует. Что обвиняет его во лжи. Когда он Тане лгал? В чем? Ни разу же.
Хотелось садануть по стене кулаком. Еле сдерживался.
Не говорил он ей, да.
