Чудеса! Подула — и понеслись по снежной глади волшебные кони, полетели птицы и лепестки с облетающего дерева… невероятные картины, созданные моим дыханием.
Увлекшись игрой, я и не заметила, как открылась дверь и в спальню ворвалась девочка.
— Что ты делаешь, йотун-шагун! — вскрикнула она, увидев меня у окна. — Ой, то есть прости! Не губи! Не йотун-шагун, а нареченная риара, прекрасная лирин, чтоб меня перворожденные покарали за мой глупый язык, чтоб они его узлом завязали!
Я хмыкнула, разворачиваясь.
А Анни торопливо сбросила на кресло свертки и поставила на стол лампу — внутри пузатого стекла, оплетенного грубыми железными ободами, ровно горело оранжевое пламя. Я поморгала, привыкая к свету.
— На чем горит этот огонь?
— На чем? — не поняла девочка, сноровисто подхватывая сброшенное на пол алое платье и складывая в аккуратный рулон. — Зачем ему гореть на чем-то? Это ведь живое хёггово пламя! Засыпает только, но встряхнул — и снова проснулось!
Я ничего не поняла.
И задумчиво снова подула на стекло.
— Нельзя дышать на льдинку в окне! — всплеснув руками, воскликнула прислужница. — Дырка же будет!
— Дырка? — растерялась я, покосившись на остатки снежного сада на окне. — А почему?
— В твоих землях нет снежных хёггов? — с пониманием спросила девчонка. И деловито отпихнув меня от окна, потерла стекло краем своего рукава, стирая затихающее волшебство. — Они мастера делать такие вещи, то в окна льдинки наморозят, то вещицы всякие красивые.
Вроде и лед, а в руках не тает. Только дышать на них нельзя.
— Я не знала, — с сожалением глянула на окно.
— Так оно и видно, что ты чужачка, — хмыкнула девочка. — Говоришь не так, делаешь не так, и сама вся…
— Не такая?
— Другая, — дружелюбно улыбнулась Анни. Бояться меня девочка явно перестала и сейчас глазела с детской непосредственностью, но без враждебности. И я поневоле улыбнулась в ответ.
— А вот ты мне все и расскажешь. Чтобы я говорила и делала так!
Девчонка посмотрела с сомнением.
И вздохнула так, словно ей предстояло как минимум спасти мир от глобальной катастрофы.
— Для начала тебя надо одеть, лирин. И волосы расчесать, а то снова напугаешь кого!
Тут я не могла не согласиться и покорно отправилась в уже знакомую мне тесную и темную комнатку с каменной бочкой. На этот раз железная труба фыркнула и выплюнула в углубление струю еле теплой и, кажется, не слишком чистой воды.
