— Ерунда всякая. Куча хлама, по правде говоря. Но не вздумай его так назвать. Табаки тебя просто убьет.
Я говорю:
— Спасибо, что предупредил.
Лэри говорит:
— Не за что, старик.
Он спускается загорать, а я поднимаюсь глядеть на коллекцию."
"Коллекция действительно оказывается кучей хлама. Сваленной посреди класса. Столы отодвинуты к стенам, наверное, чтобы освободить ей место. На одном столе сидит Русалка, спрятавшись под волосами, так, что только кончики кед торчат. Табаки, застывший у подножья коллекционной горы, сам кажется ее фрагментом.
Ожившим экспонатом.
— Ну? — спрашивает он. — Как тебе все это?
Придав лицу вдумчивое выражение, объезжаю коллекцию. Большого впечатления она не производит. Обычная барахолка. Пара картин, две огромные фотографии Перекрестка, наклеенные на деревянные щиты, ржавая птичья клетка, огромный сапог, потрепанный пуф, пыльная коробка с кассетами и разложенные на стульях мелочи — коробочки, книги, кулоны и тому подобная чепуха.
Делаю еще один круг.
Дальше ездить вокруг коллекции невозможно, и я говорю Табаки:
— Очень мило.
И что все это означает?
— Как? Ты не помнишь? Я еще при тебе начал ее собирать! Это все ничейные вещи! Совсем-совсем ничьи. Никто их не признает своими. Никто их не помнит у других. Они вдруг всплывают где-нибудь, сами по себе, совершенно таинственным образом.
— Ага, — говорю я. — Понятно.
Ничего мне, конечно, не понятно. Как эти вещи могут быть ничьими? Ясно, что тех, кто ими пользовался, сейчас в Доме нет, ну и что? Дом пропустил через себя столько народу, кто может утверждать, что знает хозяина каждой вещи, которую здесь можно найти?
— Ну, скажи, скажи все это вслух, — ворчит Шакал.
— Хватит прикидываться. Я же вижу, куда кренит твои мысли.
— Видишь, и молодец, — говорю я. — Желаю твоей коллекции удачного пополнения.
Русалка соскакивает со стола и подбегает ко мне, позвякивая колокольчиками в волосах.
— Ты не веришь? Но это правда совсем ничье.
Русалка мне нравится. Она похожа на котенка. Не открыточного пушистика, а бездомного, тощего, с невозможно красивыми глазами.
Таких подбираешь, даже если они к тебе не лезут.
И я говорю — конечно, я верю, верю, что все, что вы здесь насобирали, совсем ничье, никому не принадлежит, и, конечно, это удивительно и странно находить такие вот вещи, я только не понимаю, зачем это нужно.
Табаки глядит на меня чуть ли не с жалостью.
— Понимаешь, — говорит он, — жизнь не течет по прямой. Она — как расходящиеся по воде круги.
