— Я вспомнила один пасьянс, — говорит Муха, смущенная общим молчанием. — Называется «Голубая мечта». Почти никогда не выходит, но если вышел, считай, главная мечта сбылась. Интересно, правда?
— Жуть, — говорю я. — Показывай скорее. У меня полным-полно всяких мечт.
Македонский передает карты и отодвигает чашки на край одеяла. Муха начинает раскладывать пасьянс, по ходу давая путаные объяснения. Рыжая дрожит и кутается в одеяло, поджимая под него босые ноги.
— Если ты замерзла, надень мои носки, — предлагаю я.
— Потом вернешь как-нибудь. Когда зайдешь к нам еще.
Она не возражает, и Македонский идет доставать из шкафа мои носки.
— Может, и мой свитер? — робко говорит Лорд. — Он теплый…
— Вот, — горестно сообщает Муха, застыв с последней картой в руке, — не вышел! Как всегда. Я же говорю, он почти никогда не выходит. Это специально так, чтобы было интереснее.
Она поворачивается к Лорду:
— Можно я надену твой свитер? Я тоже что-то замерзла. Прямо вся дрожу.
Лорд вяло кивает:
— Конечно.
— А какая у тебя голубая мечта? — спрашиваю я Муху. — Та, что никогда не выходит?
Она отмахивается от меня картой:
— Что ты! Нельзя рассказывать, а то никогда не сбудется.
Горбач и Лэри тайком позевывают. Рыжая натягивает мои носки.
— Хорошо у вас, — говорит Муха. — Но вроде уже поздно. Ни у кого нет часов?
— Шшш… — шипят на нее со всех сторон, и удивленная Муха зажимает себе рот.
— Чего? — бормочет она в ладонь. — Я что-то не так сказала?
— Не стоит упоминать в присутствии Табаки вот это самое, что ты только что упомянула, — говорит Горбач, качая головой.
— Правда, не стоит.
— А чего я такого упомянула? — шепотом спрашивает Муха. — Я уже и сама не помню.
Горбач и Лэри стучат себя по запястьям и таращатся на несуществующие часы. Лэри, подразумевая меня, с преувеличенным отвращением, но бедную Муху его вид окончательно запутывает.
— Что это? — спрашивает она. — Болезнь какая-то?
От этого разговора, и особенно от жестов, меня начинает тошнить.
Слегка. Обиженный, что они заостряют внимание на моих психических аномалиях, отползаю под кровать и зажимаю уши — пусть себе обсуждают. От одного упоминания часов я еще никогда не впадал в буйство — это всем известно. Когда выползаю, говорят уже о другом. И вообще собираются.
Девушки стоят без одеял, у Мухи из-под серого свитера Лорда торчит собственный, пестрый. Одергивая оба, она любуется своим отражением в полированной дверце шкафа и весело скалит зубы.
