Мир потускнел, теряя краски. Все как-то разом стало неважным, неинтересным. Кто-то подходил, выражал соболезнования, а мне было плевать.
Меня словно хоронили вместе с сыном. Я словно был там, под землей, вместе с ним.
Мелкий дождь накрапывал, будто бы оплакивая моего мальчика, а я стоял, оттолкнув охранника с зонтом. Хотелось выть, рычать от собственного бессилия. И, наверное, так и случилось бы, не будь рядом Дамира.
Асадов взял на себя все хлопоты, просто потому что я, как идиот, дни напролет пялился в одну точку, не понимая, как дальше быть, не желая ни черта и просто перематывая дни и ночи.
Бессменная бутылка алкоголя, дорогие сигары и редкая закуска - стали моими извечными друзьями. Дамир пытался достучаться до меня. Приходил, разговаривал, порой кричал, отнимал спиртное, пытаясь вывести меня на эмоции. Но все было впустую.
Все, чего я так добивался, вдруг мгновенно обесценилось и стало пустым.
- Рус, сколько? Сколько еще ты будешь бухать и гробить себя?
- Отвали, - вяло огрызался я на очередной выпад друга.
- Неделя прошла. Очнись. Парни нервничают. За тобой столько людей, а ты…
- А я сына потерял! - вызверился, устав от его болтовни.
- Знаю, брат, знаю, - очень тихо произнес Дамир, садясь напротив. - И скорблю вместе с тобой. Но ты ведь не зря добивался власти. Это не только сила и права, но и ответственность.
Он был прав. Но мне было плевать.
- Горский дал о себе знать. Две точки уже пострадали.
- Да и черт с ними.
- Так ты сразу подпиши все документы да передай Витале на блюдечке, - разозлился Асадов.
- И дальше сиди здесь, как затворник.
- Ты и понятия не имеешь, что значит потерять ребенка, - процедил я. Дамир помрачнел, а я запоздало пожалел о своих словах. Уж кто-кто, а он знал. И немало.
- Действительно, - тихо согласился он. - Не имею.
- Дам…
- Нет, ты прав, Рус. Продолжай в том же духе. А я не хочу видеть, как мой друг гробит себя. - Он уже почти ушел, когда напоследок добавил: - Если тебе интересно, то девчонка уехала обратно в деревню, к бабке своей.
И да, я пробил - она и правда не связана с Гором. Подставили ее ловко.
Я не сразу понял, о ком он говорил. И вспомнил об этом даже не на следующий день, а позже. Спустя еще пару дней. Когда, наконец, очухался и понял, что пора завязывать.
Дамир был прав - я слишком погряз в собственном горе. Пора было выбираться. И я сделал то, что умел лучше всего - превратил злость и боль в топливо.
Про Карину вспомнил, только разобравшись с первоочередными делами.
