Господи, какая же я жалкая, если каждое его слово причиняет такую боль. Я тоже не верю в отношения на расстоянии, но от услышанного все равно больно.
— И ты даже не пытался меня отговорить.
— А смысл? Я говорил, что против работы на Погорельцева, но ты все равно на него работаешь. А после ты прямым текстом заявила, что под твои требования высокой морали я не подхожу. Карьера для тебя на первом месте, так что мне остается? Я пытаюсь это уважать.
С последней фразой ком, вставший в горле, прорывает, и по щекам потоком текут слезы.
Не хочу, чтобы он пытался меня уважать. Не хочу-не хочу-не хочу.
— Ты такой придурок, Камиль, — громко всхлипываю я, пряча лицо в ладони. — Просто имбецил… Я из автосалона сбежала… Ушла из Холмов… И все из-за тебя… Неужели не видишь, как сильно я тебя влюбилась… Я, конечно, никуда не собираюсь ехать… Потому что не могу так далеко от тебя находиться. Просто так хотелось, чтобы ты попросил меня остаться. И все!
— Дурочка. — Камиль крепко обнимает меня за голову и тянет к себе.
Прижимается губами к макушке, дышит, прижимается снова. — А я что тут, по-твоему, делаю? Снова за тобой бегаю, хотя обещал себе, что не буду. Когда ты о своем отъезде объявила, то почти меня уничтожила. Придушить тебя хотелось. Всего меня наизнанку вывернула, а потом рукой помахала. Коза малолетняя.
— Прости, что все это тебе наговорила, — в исступлении лепечу я, впитывая его изменившийся тон и касания. — Про воровство и мораль… Мне так сложно все это дается. Смешивать хорошее и плохое… Буквально ломать себя приходится.
Словно заново жить учусь.
— Ты неплохо справляешься. — Голос Камиля звучит хрипло, но тепло. От того, как крепко он сжимает мои голову, болят волосы, но у меня даже мысли нет о том, чтобы высвободиться. Я бы никогда не смогла от него уехать, потому что не представляю, как смогу жить без его запаха и ощущения счастья, которое всегда появляется, стоит ему меня обнять.
— Врешь, — всхлипываю я сквозь смех. — Но я, правда, очень стараюсь.
56
Чем, пожалуй, хороши ссоры – это та трепетная идиллия, что наступает после.
Хочется постоянно друг друга касаться, с вниманием относиться к каждому слову, быть сговорчивой, радовать, угождать. Интересно, почему имеемое мы начинаем по-настоящему ценить лишь перед страхом потери? Потому что мы, люди, неблагодарные существа? Или потому что нам нужны периодические эмоциональные встряски, чтобы в полной мере ощущать биение жизни? Надеюсь, что в нашем с Камилем случае – это банальная притирка.
