Я старалась ухватить каждое подобие голоса, каждый шорох, но в коридоре не происходило ничего.
Это был молчаливый диалог между братьями.
Заминка между боем — кровавым и страшным. Неужели кто-то из них способен погубить другого? Это был жуткий мир, в который я попала по своему желанию.
‒ И как она тебе? Хороша?
Доменико заговорил первым. Обо мне.
‒ Замолкни, ‒ пригрозил Давид.
‒ Я спросил, нормально она ноги раздвигает? Моему брату, — выплюнул с отвращением, — понравился подарок?
Доменико смеялся, потешался над нами ‒ заложниками ситуации.
Наше счастье, что Дом не знает о моей беременности. Давид собирался биться до последнего, лишь бы скрыть нашу общую тайну. Теперь она у нас есть — в двойном размере…
— Отвали от нее. Она моя женщина. Тронешь, и я в порошок тебя сотру. Клянусь, ДомЕнико.
Я нахмурилась: Давид произнес имя брата с акцентом. Я сразу его уловила, потому что учила итальянский в школе и могла говорить на нем. Это точно был итальянский.
Я подобралась к двери. Мое оружие, которое я уронила возле шкафа, Давид забрал себе.
Использовать не станет, чтобы не вплетать меня в братскую войну, но все равно забрал.
Я была беззащитна, Давид вдруг стал этой опорой, за которую мне приходилось держаться.
— Так хороша сучка?
— Закрой рот, Доменико. Ты всегда проигрывал, и сегодня сдохнешь, — уверенно, непоколебимо.
Давид говорил с тихим бешенством. По коже пробежали мурашки — если Доменико не остановится, Давид выйдет из себя.
И тогда быть беде.
Два брата. Что случилось между ними раньше?
Я осторожно выглянула через дверную щель.
Давид стоял спиной в тесном коридоре. Для маневров здесь было мало места, и если битве быть — то порушатся стены. Его крепкие пальцы побелели — так сильно они сжимали рукоятку. Доменико тоже был в ярости, у него есть причины.
О которых мне неизвестно.
— Чистые кровью, не дохнут, — ухмыльнулся Доменико.
Я отшатнулась: в коридоре загрохотало. Они набросились друг на друга, и Давид отчаянно врезал Доменико в челюсть.
Что-то хрустнуло, когда рукоятка пистолета соприкоснулась с челюстью моего обидчика.
В этой борьбе было больше, чем месть за себя. Давид мстил и за меня, за нас — так отчаянно он боролся со своим братом.
— Давид, не надо! — закричала я.
Я боялась выйти и почти ненавидела себя за беспомощность. Я бы многое могла сделать. Я все умела.
Я бы их остановила!
Все это напоминало тихий ужас. Я закрыла лицо руками, не в силах смотреть, как они уродуют друг друга.
