Впервые за долгое время в душе Джорджианы зародилась надежда.
— Ты имеешь в виду…
— Да. Прости меня, Джорджи, но даже в тот день, когда ты принесла мне бабочек, мои чувства к тебе не были совсем уж братскими. — Он сглотнул и опустил голову. — Моя мать заметила это прежде, чем я признался самому себе, что мое отношение к тебе претерпело изменения.
— Ох! — снова повторила она. — Имеешь в виду, что ты меня все же хочешь?
— Я всегда тебя хотел. Даже тогда, когда, как мне казалось, я тебя ненавидел, я сходил с ума от мысли, какая ты красивая.
Однако можешь не беспокоиться, я способен себя контролировать…
— Но, возможно, я не хочу, чтобы ты это делал.
— Что? Нет! — Он покачал головой. — Не говори так…
— Я знаю, что не должна. Ты четко дал понять, что, если я пожелаю, остаток жизни мы проживем как брат и сестра. Но, Эдмунд, я этого не желаю.
— В самом деле?
На его лице отразилось выражение, весьма напоминающее паническое. Но на этот раз Джорджиана не позволит себя остановить, так как понимает, что будет несчастной в браке, о котором изначально просила и который Эдмунд вознамерился ей дать.
Если она не выскажется сейчас, прежде чем все окончательно будет решено, сколь долгий путь ей придется пройти, чтобы заставить Эдмунда изменить направление?
— Да. Потому что я больше не гусеница.
— Гусеница?
— Ну, то есть не ребенок, — пояснила она, едва сдерживая желание топнуть ногой от досады на собственное неумение точно излагать мысли. — Когда я делала тебе предложение, то рассуждала… не как взрослая женщина.
А потом я поняла, что мне нужно гораздо больше, чем просто крыша над головой и кто-то для компании. Мне нужно… мне нужно… — Она замолчала, не находя подходящих слов, но тут ее посетило вдохновение. — Мне нужна любовь, Эдмунд. Не та, какую испытывают друг к другу мальчик и девочка, но настоящая, взрослая любовь.
Эдмунд вздрогнул и покачал головой:
— Как раз ее я дать тебе не могу.
— Ты… не можешь любить меня? — Пол под ее ногами заходил ходуном. — Но… из того, что ты говорил, я заключила… — Джорджиана опустилась на стоящий перед туалетным столиком стул.
— Джорджи, мне очень жаль. — Он опустился на колени и взял ее за руки. — Просто я на такое не способен. Я… я думал, что ты предала меня, и… закалил свой характер. Поклялся, что больше никому не дам над собой такой власти, чтобы мне могли причинить боль. Я… больше не способен на подобные чувства.
— Разве не из ревности ты ударил мистера Истмана?
Он нахмурился, будто от смущения.
