«Только бы дети меня не увидели», — думала она, когда бежала по улице, зажимая на груди разорванную рубашку. Лера даже не заметила, когда ткань порвалась. И то, что она босиком, а на улице октябрь, обратила внимание, только пока ждала, когда откроется дверь маминого подъезда.
Мама даже не вскрикнула. Зажала рот руками, так и застыв у открытой двери.
— Милану, девчонок уведи, — начала говорить Лера, падая на диванчик в прихожей, пряча лицо и едва справляясь с тяжёлым дыханьем, и узнала о себе ещё одну вещь — губы разбиты, опухли и не слушаются.
— Их нет, нет, — мама наконец захлопнула дверь и кинулась к Лере. Руки её тряслись, когда она пыталась убрать с лица дочери волосы. Лера провела тыльной стороной ладони по щеке. На руке осталась кровь. Она дёрнулась, когда мама потянула прядь, прилипшую к рассечённой брови.
— Убью, суку, — сказала мама, поднимаясь. — Собственными руками задушу. Надо скорую вызвать. Побои снять, — забегала она по квартире, — Пусть сгниёт в тюрьме как собака.
— Мама, ничего не надо, — хотела Лера крикнуть, но получилось тихо, невнятно.
Она посмотрела на свои грязные ноги, на оставшиеся от них следы. — Скажи лучше Аньке, пусть у кого-нибудь переночуют. Не надо чтобы дети меня видели.
— Они и так уехали, — вернулась мама, и Лера поняла, что она искала — телефон. Непослушными руками тыкала в кнопки. — Господи, какой у нас номер скорой-то теперь?
— Мама! — подняла на неё Лера лицо. — Я прошу тебя, ничего не надо. Пожалуйста!
Она встала. Голова болела, но терпимо.
Зато зеркало в прихожей показало ей женщину, в которой Лера с трудом узнала себя. Лицо опухшее, губы как вареники. Одна рассечена. Бровь тоже кровит, но не сильно. Видимо, ею она приложилась о стену.
Как бы мама ни настаивала, помогая смывать грязь с босых ног, Лера, сидя на бортике ванной, осталась непреклонна.
— Не буду я снимать никакие побои. И позориться не буду, заявление писать. По ментовкам затаскают, по судам. А толку? Помнишь, в общаге, я рассказывала: сосед жену смертным боем бил? Думаешь, даже на пятнадцать суток хоть раз его закрыли? Повяжут, отсидит ночь в обезьяннике, а утром уже дома.
И опять за своё. Нажрётся — и жену гонять.
— Тот хоть нажирался, а твой-то трезвый, вот что страшно, — подала полотенце мама и снова зажала рукой рот. Но Лера успела увидеть, как затряслись её губы.
— Погоди реветь. Надо бровь заклеить, а то шрам останется.
— Он и так останется, — кинулась та за аптечкой. И пока искала, Лера рассматривала синяки.
