— А ты был в Барселоне?
— Был, — разливая бордовую жидкость по бокалам, улыбнулся брат. Такой неожиданно интересный. Мужественно обветренный. Породистый, волевой, дорогой мужик.
Лера его не узнавала.
— Мы летали как-то со Светой и Дианкой. Когда отсюда ещё прямые чартеры ходили. Двенадцать часов в небе — то ещё удовольствие, скажу я тебе, — улыбнулся он.
Хорошо так улыбнулся. Не как роковой обольститель, хотя чуть скриви он уголок рта — и получится именно так. Но Леру он одарил тёплой, домашней улыбкой.
— За встречу, — предложил он.
— Я бы выпила за знакомство, — улыбнулась Лера. — У меня чувство, что я вижу тебя первый раз, а не знаю с детства."
"— Я надеюсь, о детстве мы не будем говорить, — поморщился он, сделал глоток. — Тощий долговязый подросток. Прыщи, сальные волосы.
— Ну, я была не лучше в твоём возрасте. Гадкий утёнок. Сутулый, лупоглазый.
— Не скажи. Ты у нас всегда была красавица. И умница. Что такая редкость.
— Характер бы мне ещё покрепче, и цены бы такому сокровищу не было, — рассмеялась она.
— У тебя что-то случилось? — спросил Витя, когда вина в бутылке осталось на дне.
— Наверно, нет, — потупилась Лера.
— Говори. Я же вижу. Ты словно смертница перед последним заданием. Вроде и сдерживаешься, а какое-то нездоровое беспокойство есть. Глаза блестят, зрачки расширены, в руках всё время что-то теребишь.
— Ужас, какой ты страшный человек, — расправила Лера угол льняной салфетки и убрала руки. — Ничего от тебя не скроешь.
Брат молчал, пока в Лериной голове проносились факты его биографии.
Чечня. Грозный. Боевики. Аргунское ущелье, если Лера ничего не напутала. Казалось, так давно это было. Радость, что он вернулся живым. Но, видимо, это остаётся внутри навсегда, когда смотришь в лицо смерти, как осталось оно в глубине непроницаемых Витиных глаз.
— Только сразу меня не осуждай, — вздохнула Лера и посмотрела прямо в его стальные глаза. — Я мужу изменила.
Ни один мускул не дрогнул на его лице, только взгляд стал неожиданно более заинтересованный.
И Леру вдруг прорвало как плотину. Словно она получила слоновью дозу сыворотки правды и просто не могла больше держать в себе всё, о чём молчала шесть лет замужества. Кроме главного, конечно, того, что она не смогла бы сказать ни одному мужчине, хоть брату, хоть Кириллу.
Она всё говорила и говорила, и говорила. В их совместной с Артёмом жизни и без его сексуальных пристрастий хватало издевательств, морального унижения, запретов, ревности, даже пощёчин.
