– Привет, Тодд, а миссис Финис здесь?
– Она отошла.
– Могу я подопечному показать музей? – Люмьер указал на меня.
– Да, конечно, сэр. – Тодд учтиво пропустил нас. – Прошу, проходите.
Люмьер вновь заторопился, на ходу произнося:
– Время поджимает, но раз мы заговорили о династии Бёрко, я хочу, чтобы ты кое-что увидел.
Мы поднялись на второй этаж по огромной лестнице. Я еле поспевал за Люмьером. По дороге видел сотни картин, даже наткнулся на бюст Януса Двуликого и других мало знакомых мне богов-покровителей.
– Вот. Смотри.
И я замер.
Передо мной висела картина во всю стену. Там были изображены семь человек. В центре торжественно стоял император Корентин Огюст Бёрко и смотрел на нас с лёгкой долей презрения. По бокам от него мой отец, – Лукиан Модест Бёрко, – и старший сын императора, брат Лукиана, – Лирой Отто Бёрко. Он был альбиносом и рано ушёл из жизни из-за слабого здоровья. Если бы не это, то именно он занял бы трон.
Мой дядя был альбиносом… Они редки даже среди чистокровных.
Рядом с Лукианом мягко улыбалась Северина Бёрко, моя мама. Её нежный, любящий взгляд дарил тепло даже с картины. С ней стояла миниатюрная Паулина, она была не старше Габриэллы. Сестра, родная сестра, которую я никогда не увижу. В руках Северина держала совсем маленького ребёнка, – это был Паскаль Бёрко, мой старший брат. У их ног лежали две грациозные белые борзые.
– Твои родители, дедушка и дядя, – радостно проговорил Люмьер. – Твои…
– Брат и сестра, – закончил я.
– Паскалю здесь всего год, – без остановки тараторил Люмьер.
Я молчал, всматриваясь в их лица. Меня охватило целая палитра эмоций, которые я даже под пытками не смог бы описать. Ужас, радость, досада, обида и много чего ещё. Я не понимал себя, не понимал, что происходит, не понимал, что мне делать с этим всем. В какой-то момент вспыхнула злость на Люмьера. Зачем он привёл меня сюда? Зачем?
– А твой отец…
– Люмьер, – перебил я, не отрывая взгляда от знакомых и в тоже время таких чужих лиц.
– Да?
– Оставь меня, пожалуйста.
– Хорошо. – Он сжал моё плечо и прошептал: – Я скоро вернусь.
И я остался один. Напротив стояла бархатная скамейка. Я сел на неё, продолжая всматриваться в застывшие лица. Гул в голове прошёл. Теперь казалось, что в мире нет никого, кроме меня и этой картины, такой одновременно чудовищной и прекрасной. Я попал под её чары, не в силах отвести взгляда.
Когда пришёл Люмьер и осторожно протянул мне платок, я понял, что всё это время плакал.
