Вместо злых сестриц так и остались привычные рокеры, а старое авто вместо кареты восстановила моя любимая фея-крестная. А что до туфелек… там мне всегда было удобнее в обычных кедах.
Ну, собственно, как я когда-то и говорила — ну всю сказку испоганили, ироды!
— Анют, — чуть позже, когда я отсмеялась и поднявшись, осталась сидеть на капоте своего малыша, крепко прижимая меня к себе, вдруг позвал Богдан.
— Я уже говорил, что люблю тебя?
— М-м-м, — я весьма неохотно оторвала свою голову от его груди, на которой тихо балдела, вдыхая такой знакомый, ни с чем несравнимый запах одеколона, табака и вишни. И вдруг улыбнулась.
— Нет. Как-то сию ценную информацию ты умудрился утаить, ограничившись всего лишь френдзоной, шантажом, похищением, разборками со всеми подряд, отсутствием целых полтора года, а потом…
А потом мне заткнули весьма традиционным и действенным способом. То есть поцелуем. Крепким, сладким, глубоким и одновременно нежным — таким, что всерьез закружилась голова.
И когда меня, наконец, отпустили, связно мыслить получилось далеко и не сразу!
— Так нечестно, — тихо прошептала, когда мое лицо обхватили ладонями, пальцами поглаживая щеки и с смотря с такой любовью, в которую и поверить было сложно.
Но я смотрела в эти почти синие глаза, терялась в них, тонула… и понимала, что вполне возможно.
Да еще как!
И меня поцеловали снова. Нежно-нежно. Да так, что слезы навернулись на глаза.
А следом ухо обжег громкий шепот, как прежде одним словом доводящий до умопомрачения:
— Моя…"
