Но я не восприняла его слова так, как должна была.
Его водитель, Райан, открыл дверь, и Кларк тут же натянул на свое лицо маску с безупречной улыбкой, которую должен был увидеть и оценить каждый. В свете вспышек фотокамер папарацци, которые освещали это событие, он галантно протянул мне руку, чтобы помочь выбраться из машины. Его рука была теплой.
Всем своим видом он излучал уверенность и обаяние, когда вел меня к ступенькам музея.
Нас тут же ослепили сотни вспышек фотокамер, оглушил хор светских фотографов, выкрикивающих наши имена.
Кларк осторожно двигал меня то в одну, то в другую сторону, следя за тем, чтобы фотографы запечатлели все наши лучшие ракурсы. Это все было похоже на отточенный до совершенства танец с игрой улыбок, элегантными позами, за которыми скрывались настоящие эмоции. Я натянуто улыбалась и смотрела на Кларка так, будто он был для меня всем, в то время как он умело управлял ходом спектакля.
Камеры ловили каждое наше движение: яркие вспышки превращали ночь в вихрь застывших моментов.
С каждым щелчком затвора я чувствовала, как волна давления и вес надежд обрушиваются на меня. И как только Кларк завел меня внутрь, он покрепче сжал меня в своих руках, будто знал, что я хочу сбежать… Меня начало подташнивать.
Внутри музей значительно преобразился: сменил привычную для себя атмосферу тихого благоговения на напыщенность.
Мора превзошла себя.
К входной лестнице тянулись каскады цветов и струящиеся драпировки пурпурного и кремового цвета, словно величественные врата в царство роскоши.
Атриум превратился в утонченный бальный зал, сияющий от блеска хрустальных люстр, что свисали с потолка подобно парящей звездной пыли. В коридорах, увешанных бархатными портьерами, звучала живая музыка, приглашая гостей кружиться в танце и вести беседы среди отголосков искусства. Академичность музея исчезла, уступив место живому, дышащему шедевру элегантности, созданной руками Моры.
Мы смешались с толпой, или лучше сказать, Кларк смешался с толпой. Я стояла рядом, будто приложение к нему.
Рука Кларка все время непринужденно лежала на моей спине, его беседы были тягучей чередой выверенных и фальшивых слов. Он был настоящим королем этого мира, а вот я… нет.
Я поморщилась, когда услышала знакомый звонкий смех. Мора.
Я не называла своих приемных родителей мамой и папой за закрытыми дверями особняка. Только на публике.
Ее смех был странной смесью утонченности и превосходства и всегда заставлял меня внутренне содрогаться.
