И я украдкой заглядываю, решив, что, если он спит, то тревожить не буду. Но папа не спит, полусидя на кровати, он разговаривает с посетителем.
Рядом с больничной койкой, накинув белый халат на широкие плечи, сидит…
Кирсанов.
И не Юра, а этот холодный демон с бездушным взглядом и безразличным голосом…
Сидит, правда, как-то неестественно, чуть склонившись на правый бок.
Все это я замечаю не сразу, сначала пытаюсь оправиться от шока и скорости…
Ничего себе, как он быстро. И к отцу… Почему к отцу? Оправдываться приехал?
И сидит так странно… Он же мог не восстановиться до конца.
Может, вообще два месяца только в себя приходил… Или без сознания был.
А я…
У него, вон, волосы отросли, в них седина, четко так. Раньше не видно было, а сейчас очень заметно.
Бородка светлая. Руки огромные, одним кулаком в колено упёрся… Так накренился вперёд, что видно, с каким трудом сидит.
А я…
Отец левой рукой держит бархатную коробочку ярко-красного цвета, задумчиво разглядывает ее.
— Дорогое? — усмехается отец, тоже постаревший за последнее время очень сильно.
— Балуешь её.
— В общем, я вначале к вам, — хрипло отвечает Кирилл, и у меня от его голоса дрожь по телу. Все внутри сжимается, волнуется. Это только гормоны, за два месяца я его забыла… Да-да… Ох, кому ты врешь, Марта? Лишь про него и думала. Все про него. — Как там положено? — продолжает Кирилл, — прошу руки и сердца вашей дочери.
— Шустряк… Ребенка ей сделал, а теперь…
И тут меня опять штырит ненавистью и обидой.
Да провались, ты изверг белобрысый! Стукач! Уже накапал папе про внука! А я сама хотела! И теперь что делать?
Словно я виновата в чем-то, не сказала первая, от другого человека узнал…
Приперся!
Гад!
Господи, какой гад все же!
Поворачиваюсь на носочках и так же бегу обратно по коридору, не издавая лишних звуков.
Сердце в груди колотится, как бешеное, и не пойму, каких эмоций больше: злости, ненависти, радости, предвкушения, счастья? Всего на свете - взболтать и не смешивать?
Постепенно успокаиваюсь, перехожу на шаг.
И сама не замечаю, как проявляется основная эмоция, которая прямо ласкает самолюбие: мстительное предвкушение.
Папа ослаб после инсульта, власти надо мной не имеет, так что хрен тебе, Кирсанов, а не руку и сердце, довольствуйся воспоминаниями.
Ты еще, гад такой, за мной побегаешь.
Я устрою тебе веселую жизнь, полную разнообразных и интересных эмоций.
Ты еще вспомнишь и свой звонок телефонный, и то, как папе меня сдал, и как за моей спиной все решил… Решальщик.
