Он в каком-то смысле мой первый.
— Что это значит? — спрашиваю, когда тело вновь слушается меня.
Я протягиваю ладонь и веду по его предплечью. Оно оплетено венками, но сейчас меня интересуют татуировки. У Чертова на руках больше черной краски, чем телесной. Я разглядываю их, пока он гладит мои волосы и размышляет о чем-то своем.
— Ничего, — он вытягивает руку, чтобы мне было удобнее. — Первая появилась, чтобы перекрыть шрам.
— Ты стесняешься шрамов? Говорят, они украшают мужчин.
— Этот достался от девчонки.
Он поворачивает руку, подставляя под мой взгляд внутреннюю сторону. Я трогаю его огрубевшую кожу и нахожу шрам, о котором он говорит.
— Я тогда был вышибалой в баре. Там разные компании отдыхали, и мажоры приходили за острыми ощущениями и совсем отбитая публика попадалась. В тот вечер девчонка перебрала какой-то дряни. Она была худенькой, как спичка, я не ожидал от нее неприятностей, — он кривится, словно ему до сих пор неловко. — Она застала меня врасплох.
— С женщинами всегда надо быть начеку.
Он коротко смеется, обнимая меня теснее.
— Я вечно об этом забываю.
— Не похоже на правду, — я качаю головой. — Ты производишь впечатление матерого волка.
— Всего лишь впечатление.
— Да? — я упираюсь в диван, чтобы приподняться и заглянуть в его лицо. — И какой ты на самом деле?
— Я душка.
Он не выдерживает первым. Сам же начинает смеяться, пока я из последних сил сохраняю лицо. Я поднимаюсь, оседлав его, и строго смотрю сверху вниз. Мне тоже отчаянно хочется залиться смехом, но вместо этого я ловлю его волевое лицо в ладони.
— Душка значит, — я киваю, закусывая нижнюю губу. — Зачем тогда милому человеку столько мышц?
— Чтобы защищаться.
— Ах, — я наигранно выдыхаю. — Тебе никто не говорил, что ты выглядишь как человек, который нападает?
— Ты будешь первой, — он смотрит на меня с хитрым прищуром.
А его массивные ладони находят мои бедра и начинают тягуче растирать.
— А у тебя есть хорошие истории? Без шрамов и кровопотерь?
— Надо вспомнить, — ему сложно сконцентрироваться, он разглядывает мое тело и бесстыже задерживается на стратегических местах.
Это волнует кровь.
— Только не говори, что ничего не приходит на ум, — я качаю головой. — Сколько тебе лет?
— Тридцать семь.
— И ни одной истории с хорошим концом?
— Я как-то ушел от полицейской погони со спущенным колесом.
Я стону в голос, хотя вижу по его глазам, что он специально. Издевается. Гад перехватывает меня за талию и бросает обратно на диван.
