Ни одного изъяна, словно неживая.
— Доброе утро, — здороваюсь я. Стараясь не смотреть Адамади в глаза. Первая ночь состоялась, но легче мне не стало, и то, что я увидела утром, не добавляет мне смелости и уверенности. Теперь я четко понимаю, что этот с виду харизматичный мужчина — безжалостный зверь. Правду говорят, что на хорошую жизнь честна не заработаешь. Не зря в этом доме столько охраны."
"— Доброе, София, — отзывается Константин, Такой спокойный, уверенный. Совсем другой, словно надел маску интеллигентного человека.
— Присаживайся, — указывает на стул по правую руку и даже слегка улыбается, осматривая меня. Адамади многогранен, словно в нем живут две личности.
— Я могу быть свободна? — громко спрашивает Виктория, скептически осматривая мою одежду, словно не сама ее выбирала.
— Нет, в пятницу в семь вечера организуй небольшой прием на три пары. Ничего особенного, просто ужин с греческой кухней. Пополни бар Метаксой, греческим ликером и вином, — Адамади дает указания Виктории, но смотрит на меня.
Я знаю, я кожей чувствую его стальной взгляд. Он продолжает говорить, отдавая команды Виктории, а я отпиваю сока и, чтобы не нервничать, мну салфетку. — Все, можешь быть свободна. После завтрака сопроводишь Софию к доктору.
— Хорошо, — отвечает Виктория и уходит.
Будь я хозяйкой дома, запретила бы ей носить шпильки, чтобы так громко не цокала и не портила паркет.
Напрягаюсь, когда Константин берет меня за запястье руки, которой я мну салфетку, и слегка сжимает,
— Посмотри на меня, — ему необязательно повышать голос, чтобы отдавать приказы.
Его низкий, холодный голос просто не умеет просить. — Поднимаю глаза и смотрю на мужчину. Как всегда, свежий, холеный, пахнущий терпким парфюмом, только на руке, которой он меня держит, сбита костяшка, а вчера этого не было.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, начиная поглаживать мое запястье большим пальцем. Будь все иначе, мне, наверное, понравились бы его прикосновения, но сейчас, кроме скованности, я ничего не чувствую.
— Спасибо, все хорошо, — пытаюсь вырвать запястье, но он не отпускает, сжимая его.
У Константина такая горячая ладонь, что можно обжечься. — Лжешь, София, — прищуривая глаза, говорит он и отпускает меня, — Ты очень напряжена, и в твоей голове много мыслей. — Озвучь хотя бы одну из них, — он принимается есть сырники и, приподнимая бровь, ждет ответа.
— Кто был этот парень с утра? — выпаливаю я, сама от себя не ожидая. Мне не дает покоя мысль, что где-то в доме мучается человек.
