Оно обычно связано с непобедимой верой в личность, в ее ценность и возможности, и никакие критические высказывания со стороны не в состоянии его поколебать. Напротив, необоснованная или наигранная уверенность в себе не выстоит в условиях враждебной среды, и человек утратит изрядную часть возможностей… Но я слишком долго говорю. Наглядная демонстрация лучше любых разговоров. Мне нужен доброволец…
С едва уловимой усмешкой на губах он обвел взглядом зал. Все глаза сразу же либо опустились в пол, либо с отсутствующим видом уставились в пространство.
— Идеальным был бы кто-нибудь из подразделения бухгалтеров, поскольку мне нужен человек, владеющий математикой.
Половина аудитории расслабилась, половина еще больше напряглась. Мы чувствовали себя как в тисках. Он выдержал долгую паузу, и мне почудилось, что в его глазах мелькнуло садистское удовлетворение.
— Кто вызовется?
Ясное дело, никто из присутствующих не вызвался, не зная, что его ждет.
— Ну что ж, значит, придется выбирать самому.
Думаю, так поступали нацисты, заставляя всю деревню отвечать за то, в чем обвиняли кого-либо из жителей.
— Так-так…
Я принял по возможности отсутствующий вид и полностью сосредоточился на обложке моего «Клозе». А что, у Анджелины Джоли действительно настолько испорчена грудь, что она не в состоянии кормить ребенка?
Трогательный сюжет… В зале стояла такая тишина, что слышно было, как муха пролетит. Атмосфера сгущалась. Я почувствовал, как тяжелый взгляд Дюнкера скользнул в моем направлении.
— Месье Гринмор.
Значит, жребий выпал мне… Сердце тревожно стукнуло. Не спасовать! Не дать слабины… По всей видимости, он заставит меня при всех пройти этот дурацкий тест. Мстит, что ли? Ларше, конечно, доложил о стычке на прошлом собрании. Может, хочет ввести меня в рамки, поставить на место и отбить охоту возражать? Спокойно… Не сдаваться, не доставлять ему удовольствие своей капитуляцией.
— Прошу вас, Алан."
"Надо же, назвал меня по имени… Хочет задобрить, не иначе… Усыпить бдительность… А мы ее удвоим… Я встал и подошел к нему.
Все взгляды устремились на меня. Дурные предчувствия аудитории, несколько секунд назад почти осязаемые, уступили место любопытству. Для людей это был театр. А может, Колизей… Я взглянул на Дюнкера. Ave Caesar, morituri te salutant[8]. Нет, не обладаю я душой гладиатора.
Он указал мне на стул в двух метрах от себя, повернутый так, что я сидел лицом к группе. Я уселся, стараясь казаться безразличным и уверенным в себе.
