— Я подсчитал, — продолжал Дюнкер, — что мы рискуем получить примерно тридцать процентов неплательщиков, что не так страшно по двум причинам: во-первых, Биржа следит только за цифровыми показателями и ей все равно, есть неплательщики или нет. Во-вторых, наши консультанты получают комиссионные не за реализованные, а за оплаченные сделки. Нет оплаты — нет комиссионных. Следовательно, они будут на нашей стороне. А в общем и целом никто много не потеряет, и акции поползут вверх…
— Блестяще, — произнес Пупон.
Розенблак скорчил гримасу и с одобрительным видом покачал головой.
— А как насчет пятнадцати процентов отчислений? — спросил он.
Дюнкер снова медленно отпил глоток коньяка.
— Меня это устраивает, — процедил он сквозь зубы.
Пупон улыбнулся:
— Великолепно! Тогда у меня для вас плохая новость: в этом году вы пока не получите парашюта в три миллиона евро, предусмотренного в контракте на случай нарушений.
Все рассмеялись, причем Розенблак с явным усилием. Бокалы со звоном чокнулись.
— Ладно, — сказал Пупон, — вы, наверное, считаете нас чрезмерно требовательными, но так устроен мир: вы требуете со своих сотрудников, мы требуем с вас, а наши клиенты требуют с нас. Всегда кто-то оказывается сверху, не так ли?
30
— Я вам не верю. Ни на секунду.
Эти слова прозвучали как приговор, который обжалованию не подлежит. Потом повисло тяжкое молчание. Под потолком тускло горели неоновые лампы.
— Но это правда, — растерянно пролепетал я.
Инспектор Птижан ходил взад-вперед по кабинету.
Я кое-как устроился на маленьком, очень неудобном школьном стульчике. Кабинет нагонял на меня тоску… Отчаянно хотелось есть. И все мне до чертиков надоело.
— Начнем все сначала…
— Это уже в четвертый раз…
Я снова принялся отвечать на его вопросы, стараясь говорить как можно более расплывчато. Я пытался заставить его поверить, что должен исполнить данное обещание, что я стал жертвой розыгрыша. Но этот парень был слишком деятельным и принимал все слишком всерьез.
И все это для того, чтобы проехать без билета? Мне что, делать больше нечего? Кончилось тем, что он буквально расстрелял меня вопросами, и мне пришлось чуть-чуть ему рассказать о моих взаимоотношениях с Дюбре. Однако я чувствовал, что он только укрепляется в своих сомнениях. Он наотрез отказывался мне поверить. Я прилагал все усилия, чтобы убедить его в своей доброй воле, но чем больше аргументов я приводил, тем больше он сомневался в моих словах.
