И я молча, слепо ему подчинился. Эти слова вдруг всплыли в памяти, возвращаясь в глубины сознания, как бумеранг.
Моя жизнь была полностью в руках этого человека.
Поэтому он за мной и следил повсюду.
Но в таких условиях невозможно жить. Где бы ты ни находился: в метро, в супермаркете или на террасе кафе, разглядывая спешащих парижан, у тебя где-то в дальнем закоулке мозга будет биться мысль, что за тобой следят.
В первые же дни это вынудило меня изменить привычки: в метро я теперь выскакивал из вагона в последний момент, перед самым закрытием дверей, а из кинотеатра выходил через аварийный выход.
Но все эти уловки не освобождали сознания, наоборот, только усиливали тревогу, и я решил от них отказаться.
От Дюбре не было никаких вестей, и это, вместо того чтобы вселить в меня уверенность, только подхлестывало воображение и удваивало вопросы. Узнал ли он о моем вторжении? Следили за мной в тот день или нет? Выдала или не выдала меня та голая девица? И как быть с соглашением, которое связывает меня с Дюбре? Отпустит он меня на свободу или только усилит давление? Я чувствовал, что он не из тех, кто легко сдается…
В воскресенье я весь день бродил по Парижу, стараясь забыть о безвыходном положении, в котором оказался.
Я бесцельно кружил по улочкам округа Марэ, где средневековые дома так покосились, что невольно задаешься вопросом, каким святым духом они до сих пор держатся и не рухнули. Немного постоял под аркадой Вогезской площади, где раздавались звуки саксофона уличного джазиста.
Потом сделал небольшой круг по улице Розье и зашел в настоящую еврейскую кондитерскую, сохранившую прелесть прошедших веков. Запах пирогов, только что вынутых из старинных печей, вызывал желание купить все сразу. Я вышел из кондитерской с еще теплым яблочным штруделем, который вдруг решил себе подарить, и не спеша двинулся дальше по мощеным улочкам, разглядывая симпатичных прохожих.
К вечеру я вернулся в свой квартал, совсем без сил, но довольный проведенным днем. Усталость от долгого пешего похода была приятной.
Проходя перекресток двух маленьких пустынных улочек, я вздрогнул: мне на плечо легла чья-то рука. Я обернулся. Надо мной нависла высокая, массивная фигура Влади.
— Идите за мной, — спокойно сказал он, ничего не объясняя.
— Зачем? — быстро спросил я, оглядываясь вокруг и удостоверившись, что мы одни.
Он не дал себе труда ответить и указал рукой на «мерседес», стоящий у тротуара. Тело его при этом осталось неподвижным, как скала.
