«Нам не разрешалось говорить, пока к нам не обратились, нельзя было ни в чем сомневаться. Нас учили застилать кровать, как в армии, и не плакать, когда было больно или обидно. Все это для того, чтобы воспитать в нас то, что они считали главным в человеке: хороший характер. Вероятно, этот характер мне пригодился, когда я попала в приемную семью номер два».
Дальше я читала про новые приемные семьи, которые в лучшем случае вели себя равнодушно, в худшем — применяли насилие. И вот я подошла к описанию первого закрытого учреждения, в которое поместили Лу:
«Они сказали, что там мне будет хорошо, что там у меня будет возможность пообщаться со специалистами, которые мне помогут.
Но ни одного специалиста я не встретила. Именно там мне стало плохо по-настоящему. Мне было так одиноко, рядом не было никого, кто любил бы меня, протянул руку, если бы я упала. Поскольку я перестала ходить на групповые занятия, меня стали наказывать, а когда меня наказывали, я приходила в ярость, а когда я приходила в ярость, меня сажали в изолятор и привязывали к кровати, а потом… кажется, я перестала что-либо чувствовать».
Я отложила дневник, слезла с верхней кровати и подошла к окну. Над кустами в саду «Чудного мгновения» светило солнце, его лучи падали на безголового ангела. Мне вспомнились слова Никки, сказанные об этой статуе, когда я указала на то, что у нее нет головы: «Но крылья у нее есть, хотя что это дает, если все равно не видишь, куда лететь»."
"Я подумала обо всех тех днях, когда Лу сидела на скамейке перед статуей в ожидании мамы, которая так и не приехала.
Все во мне сопротивлялось тому, чтобы залезть на кровать и продолжить читать — что-то подсказывало мне, самое ужасное впереди. Теперь я жалела, что открыла дневник, но когда я это сделала, остановиться уже не получалось.
— Что ты делаешь?
Я вздрогнула, потому что не слышала, чтобы кто-нибудь вошел.
— Это ее дневник, да? — продолжала Никки, встав ногами на край моей кровати и заглядывая на верхнюю кровать.
— Отвали, — сказала я.
Но Никки не ушла, а залезла ко мне, придвинулась ближе и потребовала, чтобы ей тоже дали почитать — это более чем справедливо, что она узнает историю Лу, учитывая, что сама она вся вывернулась перед ними наизнанку, и к тому же не один раз.
Я вздохнула, и Никки устроилась поудобнее на подушке Лу. Я вернулась на ту страницу, на которой остановилась.
«Мама сказала, что меня больше не будут гонять по приемным семьям и учреждениям.
