Тогда Антуанетта очень пожалела, что в её жизни нет, не было и не будет ничего подобного. Что ей просто некого так вот обнять, и никто не будет рад, если она вот так приведёт его в свою кровать тайком и уложит спать. А потом уже подумала - ничего себе Анжелика, ничего себе они с графом друзья.
И после та же Анжелика недвусмысленно сказала ей - не будешь бороться, ничего и не будет, жизнь сама по себе никогда не станет такой, как тебе нужно. Наверное, Анжелика права. Наверное, и вправду нужно бороться.
Она мечтала, что будет - как в балладе.
Да что знают о жизни те баллады!
У Анри пока не хватало сил отвечать на вызовы по магической связи, поэтому он не знал ничего ни о положении дел в столице, ни о том, по какому делу исчезли его преосвященство и остальные, ни о том, как скоро они вернутся обратно. Наверное, вернутся, куда денутся-то, ворчала Жакетта, если спрашивали её мнения, а Анри спрашивал - ещё бы, она уже столько полезного сделала, в том числе и для него!
Впрочем, Жакетта как раз держала связь с уехавшими, и говорила - все живы, всё в порядке.
И не более того. Наверное, там такие новости, которые лучше сообщать лично.
Впрочем, у них тоже появились хорошие новости. Потому что на второй день после отъезда его преосвященства пришёл в себя Орельен.
4.17 Орельен. Ужель вы так жестоки, что гоните любовь? (с)
Орельен как будто бродил в странном месте, которому не было названия, и из которого не было выхода. Одинаковые серые ходы, которых не измерить шагами, которые бесконечны - и оттого бессмысленны.
И ни одного светлого или яркого пятна - сплошная серость. Серость, серость, серость.
Впрочем, иногда возникала рука - твёрдая и тёплая. Она поддерживала, и ноги как будто переставлялись легче. Смысла в хождениях по этому заколдованному месту всё равно не прибавлялось, но при помощи той руки выходило сильно проще.
Иногда руки было две, иногда ощущалось теплое дыхание, и как бы не голос долетал.
Этот голос казался смутно знакомым, но Орельен никак не мог его узнать.
Голос звал. Голос что-то подсказывал, давал путеводную нить и необходимый для выхода свет. Ещё голос давал силы передвигать ноги - хотя Орельен ничего не чувствовал, но понимал, что нужно двигаться, иначе - конец. Впрочем, понятия начала и конца, верха и низа и ещё много чего в этом месте просто отсутствовали.
Ровно до тех пор, пока он в один момент не понял - всё, хватит тут тереться, пора завершать. И только он сам решает - останется он здесь или пойдёт дальше.
