И о существовании другого он и не подозревает. А может, это и хорошо? От внезапного сомнения Воронцов едва не выронил из рук ветошку, которой чистил затвор своего старенького, видавшего виды ППШ. Может, командир на передовой и не должен сомневаться? Зачем ему в решительный момент слушать в себе какие-то голоса сомнения и внутренней тревоги? Это только навредит и ему, и его подчиненным. В бою нужна твердость, быстрота, лаконизм приказа, который понятен всем. А всегда ли этой твердости хватает ему, старшему лейтенанту Воронцову? Вот уже к границе подошли.
Самолеты, говорят, залетают уже в Польшу и в Восточную Пруссию. А немец все так же тверд. Каждый рубеж, каждый окоп приходится брать с бою. Оплачивать кровью товарищей. А тут еще – особое задание. Когда весь полк стоит в обороне, во втором эшелоне. Правильно заметил Егорыч: война солдату водку отмеривает кружкой, да и то только перед боем, а лиха – мерным ведром, иногда по нескольку раз на дню.
Что со мной происходит, в следующее мгновение подумал он и с беспокойством посмотрел по сторонам.
Это что, страх? Или настолько расшатались нервы? Давно его так не трясло.
Воронцов стиснул зубы, стараясь преодолеть себя. Закрыл глаза, но тут же перед ним встала Зинаида с детьми, и он подумал с жалостью к ним и к себе: как хочется вернуться домой живым и здоровым! Как же хочется!.. Все, все, довольно. Он открыл глаза. Впереди в такт шагу покачивались деревья. Левее все еще виднелась просека. Он посмотрел на просеку, где несколько минут назад исчезла группа Нелюбина.
Теперь он беспокоился за друга, которому предстояло выполнить непростое задание. В бою им было все же легче. Их роты, Восьмая и Седьмая, всегда стояли в обороне рядом, и вперед шли бок о бок, и там они всегда имели возможность помочь друг другу то огнем, то маневром. А теперь…
Здесь, в лесу, была другая война. Более жестокая. И враг перед тобой появлялся не в дальней цепи, по которой молотили все минометы поддержки, все пулеметы всех взводов, и там его можно было остановить на расстоянии.
Тут он появлялся неожиданно, в двух шагах. И ты вынужден смотреть ему в глаза. А иногда и слышать его имя, которое он произносил сам, на твоем родном языке.
Но почему это имя, снова, – русское?
Глава шестнадцатая
Когда исчез Сакович, Радовский сразу понял, где надо искать упавший советский самолет. Прочесывать малочисленными группами огромный, к тому же сильно заболоченный массив Чернавичской пущи равносильно поискам иголки в стогу сена.
