За их спины не прятались.
– Да это так, Сашок. И трохвеев не насобирали. Вот все мои трохвеи! – И Кондратий Герасимович потряс содержимым своего вещмешка. – У тебя-то, видать, не больше? Связка писем да запал для гранаты. А? Теперь вот еще новые портянки… – И Нелюбин снова сощурился, вытер со лба дождевые капли, накопившиеся в глубоких морщинах над бровями и переносьем. – И шрамы мои опять чешутся. Или к дождям беспросветным. Или к бою. И ты вон за автомат принялся… Что ты его протираешь, он и так у тебя чистый.
Воронцов посмотрел на свой автомат и снова начал полировать его промасленной тряпицей.
Это успокаивало нервы.
Когда Кондратий Герасимович увел свою группу в сторону перехода, Воронцову снова вспомнилась брошенная в спину фраза: «… добивать своих повели». Кого он, Воронцов, повел добивать в Чернавичскую пущу? Екименкова? Добрушина? Колобаева? Или Егорыча? Да и Кондратий Герасимович, скорее, сам полезет на рожон, чем подставит кого из своих подчиненных. Вот и портянки мне свои отдал, добрая душа.
«Добивать своих повели…» Эх, сволочь!.."
"Почему мне все время приходится оправдываться, подумал Воронцов. И перед кем? Ведь он даже не увидел того, кто бросил им вслед ту несправедливую фразу. А это означает, что оправдываться теперь все равно придется. Сколько жить, столько и оправдываться. И вдруг Воронцов подумал, что, возможно, тех обидных слов, которые он явственно услышал в деревне во время выхода батальона из деревни, никто и не произносил, не бросал им в спину, что они, те слова, ему просто почудились, погребтились, как сказал бы Кондратий Герасимович.
Или это он себя окликнул. На всякий случай. Чтобы помнить, что за ним идут живые люди. Не просто его подчиненные, солдаты для боя, расходный материал войны, а отцы, сыновья, братья и мужья тех, которые ждут не дождутся их дома. А он, командир, возможно, ведет их черт знает куда. Может, назад не всем суждено вернуться. В каждом человеке, это он вычитал еще в институте, в книге, которую ему как-то дал почитать профессор Флоровский, сидят двое: один твердит и зовет к одному, другой толкает на другое.
Оба неутомимы. Один – Бог. Другой – Дьявол. Дьявол честолюбия, жестокой жажды стяжательства всего и вся – славы, золота, то есть денег, дорогих вещей. Да тех же орденов! И перед глазами поплыло – как внезапная соринка, окутанная слезой, – лицо майора Лавренова, командира их гвардейского полка. Вот уж кого второй не окликнет. А первый – тем более. В Лавренове давно один утвердился.
