Ах, каким бы удивительным смыслом могли наполниться его слова, эта простая фраза, только что им произнесенная! Понимает ли это поручик? А вдруг понимает? Почему он отвернулся и не смотрит ему в глаза? Понимает. Все он понимает. Это мы с Зиминым не понимали, когда бежали к Новороссийску, чтобы попасть на последний теплоход. А эти… Эти понимают все. Как он похож на нас, подумал Радовский, глядя на своего взводного. Ему и лет-то, должно быть, ровно столько, сколько нам было тогда. И он, пожалуй, такой же избранник свободы… И тоже где-нибудь оставил своего верного коня и сломанный клинок.
Подумав об этом, Радовский невольно оглянулся на березняк, который они в тот момент проходили. Что-то вдруг он напомнил ему. В следующее мгновение он вспомнил, что. Нет, никого там не было.
– Мы возвращаемся, – повторил он. Но теперь эта фраза прозвучала уже иначе. Все исчезло. Осталось только ощущение, что он прожил две жизни и вступил в третью. Первая была в далекой юности. Там были родители, дом в липах и дубах, которые сажал дед.
Война. Но только ее начало. Потому что под Новороссийском… Нет, уже после Новороссийска началась другая, вторая жизнь. И она тоже была прекрасной. Потому что подарила ему Анну и Алешу. Жену и сына. А теперь он начал третью. И точно знал, что она – последняя. Каждая новая жизнь оказывалась значительно короче предыдущей. Третья будет самой короткой. Вот что волновало больше всего прочего. Вот что придавало азарта. Вот что лишало страха. Отрицание будущего.
Полная свобода от тяжких забот о нем. Должно быть, древние воины чувствовали то же, думал Радовский. Они были свободны от страха именно потому, что твердо верили, что, умерев в бою, они тут же окажутся в цветущих садах по ту сторону всех земных страданий.
Радовский оглянулся на свой взвод. Некоторые из курсантов, поймав его взгляд, отвернулись, будто прочитав его мысли, другие смотрели вопросительно. А он думал о них, пытаясь понять душу каждого из них. Но ничего у него не вышло. И он прикончил свои неурочные думы последним протяжным глотком.
Что им кони Апокалипсиса? Им бы поскорее вернуться в казарму и оказаться перед миской горячих щей с мясом. А вечером – в самоволку. В деревню, к местным бабам, жарким и безумным, как все бабы… И это, как оказывается, тоже – жизнь! Зачем их втянули в эту жуткую войну, где все должны воевать со всеми?! Разве им она нужна? Нужна тебе война, Серенко? А тебе, Струк? Да и тебе, поручик Гаев, она не нужна.
