Кондратий Герасимович открыл глаза, посмотрел на Воронцова. Разлепил присохшие к зубам губы:
– До Берлина хотел дойти. Немку хотел попробовать. – И Нелюбин попытался улыбнуться. – А тут, видать, и своих молодок уже…
– Куда тебя, Кондратий Герасимович? – ощупывал его тщедушное тело Воронцов."
"– Ничего не чую. Ничего… Воздуху не хватает. Сороковетов! Где ты, ектыть, бродишь! Отвори дверь! Душно в землянке…
– Бредит, – сказала Веретеницына.
– Сделай ему укол.
– Уже сделала. Ногу перебило. Осколком. Рана большая.
Кость… – Голос у Веретеницыной дрожал.
Когда она закончила перевязку, Воронцов посмотрел на нее и сказал:
– Зачем ты сюда пришла?
И она вдруг улыбнулась. Он знал, что она подумала.
– Ладно, иди помоги Екименкову. Старшего лейтенанта Нелюбина поручаю тебе. Головой за него… Поняла? Скажи Екименкову, чтобы собрал всех свободных коней. Раненых – на коней и в середину колонны.
– Все поняла, – ответила Веретеницына, задерживая на нем взгляд.
– Иди, иди, – отмахнулся от ее глаз Воронцов.
И откуда у нее столько сил, подумал он, провожая своего санинструктора взглядом.
Кондратий Герасимович лежал на плащ-палатке и тяжело дышал. Небритые щеки его раздувались, будто он хотел что-то сказать, но всякий раз передумывал. Наконец, открыл глаза. Дыхание стало ровнее и не таким шумным.
– Вот, ектыть, кажись, отвоевался, – словно очнувшись от дурного сна, конец которого еще предстоит пережить, заговорил он хриплым опавшим стариковским голосом. – Нога-то, Сашка, моя… Совсем отбило? Или еще держится?
– Держится, Кондратий Герасимович, держится, – успокоил его Воронцов.
– Вот как они нас припутали… Грамотно. Ты капитану этому особо не доверяй. Ему что… Сашка, – вдруг позвал он совсем другим голосом, – вытащи меня, старика. Христом богом молю, не брось. Не хочу в этих болотах лежать. Неприютно тут. Деревню свою повидать хочу.
– Повидаешь, повидаешь ты свою деревню, Кондратий Герасимович. Никто тебя не бросит. Всех раненых вытащим. Сейчас немного отдохнем и – в путь. Ты ж сам сказал, что проход свободен.
– Был свободен. Минометы вон тоже молчали. А как мы пошли через протоку…
– Пить хочешь?
– А какое у тебя питье? Водочки бы…
– Есть и водочка. – Воронцов отвинтил колпачок фляжки и подал Нелюбину. Потом сделал несколько глотков сам.
– Загробное царство, может, и есть, – снова заговорил Нелюбин. – А мне в царство не надо. Все одно царями там не нам сидеть. Мы народ простой. В деревню хочу. В свои Нелюбичи. К бабам своим. К детям.
