Тут появился старший сын Амалии, Михаил, который в последнее время был на вилле за главного, и Амалия повторила детям то, что уже рассказала ранее инспектору.
– Какая-то мутная история, – проворчал сын. – Надеюсь, хоть в этом они не станут обвинять русских беженцев? Недавно у соседей пропала какая-то мелочь, так они сразу же написали на нас жалобу, что, мол, наши жильцы занимаются воровством, а мы их покрываем. В конце концов выяснилось, что украл их же слуга, но хозяева и не подумали извиняться.
Амалия поморщилась.
– Насколько я поняла, пока еще слишком рано делать какие-то выводы. Я имею в виду, кто убил того беднягу.
– И вообще это нас не касается, – добавила Ксения. – Тебе разогреть ужин?
– Нет, уже слишком поздно. Миша, как идут дела на вилле?
И она стала обсуждать с сыном судьбы новых беженцев и возможности их устройства.
Амалия вставала поздно, и на следующее утро первая ее мысль была о вчерашнем происшествии. Как следует все обдумав, она отправилась к сыну.
– Миша, где у нас старые газеты? Мне нужны все выпуски за… постой… хотя бы за последние несколько месяцев.
– Ты что-то ищешь? – спросила Ксения, заглянув в дверь.
– Старые газеты. Хочу найти номера один и два. – Видя непонимающее лицо дочери, Амалия пояснила: – Если убийство хозяина кафе было третьим, должны быть второе и первое. Надо понять, в чем дело.
– Что-то я не припомню никаких номерных убийств, – заметил Михаил, – а ведь я читаю всю местную прессу и парижскую тоже.
– Ты мог просто не обратить внимания. Так где газеты?
…Она устроилась в угловой комнате с ворохом газет и, хмурясь, стала просматривать уголовную хронику. Горничная принесла завтрак и бесшумно удалилась. В дверь заглянула Ксения.
– Тебе помочь?
– Да, если тебе не сложно.
– Как по-твоему, что за этим кроется?"
"– Не знаю, но мне все это не нравится. И еще не нравится то, что убийство произошло недалеко от нас.
– Думаешь, у них хватит низости обвинить кого-нибудь из наших?
Амалия ответила не сразу.
– С тех пор как революционное правительство отказалось платить по царским займам, с французами стало очень тяжело разговаривать, – наконец проговорила она. – Они все время плачутся, что их обманули, как будто в этом виноваты ты, или я, или белые офицеры, бежавшие от зверств чекистов. Вся беда в том, что французы великодушны ровно до той поры, пока не задет их кошелек.
