Ответить я не успеваю, так как в нашу разношерстную компанию внезапно врывается еще один голос.
— Добрый вечер.
Несколько пар глаз тут же устремляются на покрытого снегом молодого парня. Снежинки плотным слоем облепили его ресницы, и это несмотря на то, что парню пришлось ехать на двадцать второй этаж. Они даже не успели растаять!
— У меня доставка в четыреста двадцать восьмую, — говорит, опуская на подбородок широкий шарф.
— Это сюда, — Лев достаёт из кармана брюк те самые купюры и протягивает парню. Тот, вынимая из громоздкого рюкзака пакет, несколько раз сильно кашляет.
— Еле добрался до вас.
Девушка тут же прикрывает носик малышке и оттягивает её подальше.
— Думал, уже отказаться, потому что ехать невозможно, но вы такие чаевые накинули, что не оставили мне выбора. Ну, и плюс мне по пути домой, — Вручив пакет Льву, забирает деньги и замечает в моих руках тарелку, — О, пирог, а у вас еще есть? Голодный, страх.
— Нет, — растерянно пожимаю плечами, — но могу поделиться.
— Я Эльзе дала, — возмущенно топает ножкой Марьяна.
— Дяде не давала.
— Ну ладно — ладно, — хрипло смеётся он, — нет, так нет. Но если собрались идти на улицу, одевайтесь теплее.
— Угу, — мычу я.
— Эльза заболеет, — начинает хныкать малышка.
— Конечно, заболеет, — вторит ей мама, ритмично поглаживая ее по голове.
— Могу забрать Эльзу с собой, — подмигивает мне парень, — я на моцике. Куда тебе надо?
— Если бы я знала.
— Могу к себе, если некуда. Погреемся.
— Да нет уж, спасибо.
— Ну, как хочешь, тогда я погнал.
Парень поднимает свой огромный рюкзак, вскидывает его себе на плечи, обдав нас всех каплями растаявшего снега. Я вздрагиваю, а девочка начинает неожиданно заходиться в рыданиях.
— Я не хочу, чтобы Эльза уезжала. Она заболеет и умлет. А как же Анна? А Олаф? Они останутся одни.
— Эльзу не пустят на такой холод, правда? — во Льва вонзается взглядом мама ревущего ребенка.
— Умлёт, умлёт, её заметёт.
У меня в голове словно котелок с кашей начинает закипать от избытка голосов и мыслей.
Хочется крикнуть всем — ТИХО! Дайте подумать куда мне податься, но я просто растерянно моргаю ресницами, в ярких красках представляя, как сейчас стану одним из сугробов на улице.
В коридоре усиливается детский плач.
Я совсем не понимаю кого успокаивать — их, или себя. У меня начинают дрожать руки от звона в ушах, и я едва не роняю тарелку.
Боковым зрением замечаю, как скулы Льва заостряются, ноздри расширяются, словно он сейчас начнет дышать огнем.
