Не буду скрывать от тебя, мне нужно, чтобы Макаров увидел эту вещь и с хозяином от твоего имени связался. Все. Твоя миссия, дорогой Гриша, на этом кончается. Бояться тебе нечего…
— А я и не боюсь, — перебил его Гриша, — всех дел-то, вывожу купца на законную сделку. За это с меня никто получить не сможет.
— Григорий Исаевич, если выполнишь мою просьбу, некому будет получить с тебя.
— Хоп, как говорят наши друзья из страны урюка, — засмеялся Гриша.
У калитки, прощаясь с Ельцовым, он задержал его руку в своей и сказал:
— Сделаю, что надо, Игорь Дмитриевич, сделаю и позвоню.
Ельцов-старший не поехал домой. Он остановил машину на улице Готвальда, рядом с кафе «Ритм». Он любил днем приходить сюда. В кафе было пусто, а бармен делал великолепный кофе. Здесь можно посидеть спокойно, покурить, подумать.
Бармен увидел его, поздоровался и спросил:
— Как всегда, Игорь Дмитриевич?
— Да, пожалуйста, кофе и боржоми.
Бармен сам принес на столик заказанное и включил магнитофон. Тихо запел французский шансонье.
Ельцов закурил трубку, отхлебнул кофе. Ну что же, первый шаг сделан. Конечно, Юрка и Игорь Анохин ребята смелые и умные, но дилетанты.
Тридцать два года полковник Ельцов отдал сыску. За это время он разработал и провел оперативные комбинации, которые до сих пор изучают в школах милиции и Академии МВД, и на этот раз он наработал комбинацию, которая уничтожит генерала Болдырева.
Он пил кофе, курил и еще раз прокручивал, проигрывал комбинацию за себя и своих противников. Ну что же, его операция началась, теперь надо ждать результата.
* * *Игорь Анохин ушел из редакции сразу после планерки. По правилам, она начиналась в одиннадцать часов, но после того, как главный редактор выпустил книгу и возомнил себя писателем, совещание проходило после обеда.
По коридорам слонялись заведующие отделами, замы и ответственный секретарь. Они пили кофе, курили, трепались, ожидая появления шефа. Никто не вызывал авторов, никто не работал с рукописями, никто не бегал в производственный отдел.
Ждали. Главный мог появиться с минуты на минуту. Анохина раздражал этот человек, он был как бы слеплен из разных кусков пластилина. Но ни показная демократичность, ни некий левый литературный крен не могли выбить из него комсомольского чванства и номенклатурного презрения к людям.
Он сидел дома, в кабинете, увешанном портретами классиков, писал свою околесицу, не думая о том, что у двадцати человек, которые ожидали его в редакции, могут быть свои дела.
