Сдернул одеяло с Кильки и сказал тихо, на шепоте:
— Слушай, ты, мудило, чего ж молчал, что повариху загробил своими руками? Иль язык просрал, падла? Так вот остаешься нынче здесь. За повара и няньку! Усек, паскуда? И не приведись, коль что случится с бабой, башку отсеку вмиг! Ты меня знаешь! Чего развалился! А ну, жрать готовь! И чтоб Фелисаду смотрел, как положено! Живо шевелись! — сорвал с раскладушки рывком и, поддев кулаком, вышиб из палатки раздетого. Килька, как был в трусах и в майке, вскочил в теплушку, забыв постучаться.
— Что с тобой? — кинулся к Фелисаде. Та, наметив багровеющий синяк под глазом Кильки, поняла все.
— Застудил ты ее крепко. Забыл, что человека с тобой отправили. Эх, Колька! Дерьмо — не мужик! Тебе бы только языком трепать! Лоцман сраный! — покачал головой Петрович.
— Может, врача привезти ей? Я живо в село смотаюсь. Только скажи! — испугался бледности поварихи Килька.
— Дай градусник из аптечки, — потребовал Петрович. И вскоре, увидев температуру, ахнул — сорок…"
"— Да чем эта врачиха поможет Фелисаде? Давай я попробую ее на ноги поднять.
Нашими средствами. Они посильнее таблеток будут. Иного выхода нет, — предложил старик.
— Оставайся, Петрович, вместе с Килькой. Пусть он жрать готовит. И поможет, коль где потребуется. От греха подальше возьми его. Дай мне остыть, чтоб я его, потроха, инвалидом не сделал под горячую руку.
Килька возился у печки. Жарил рыбу, варил макароны, кипятил чай. Время от времени подходил к бабе, смотрел на нее, спрашивал, не хочет ли она чего-нибудь.
И, вздыхая, отходил, виновато опустив голову.
Когда бригада ушла в тайгу, Петрович, сменив белье на Фелисаде, решил вздремнуть часок и пошел в палатку. Килька остался с бабой один на один.
Он сменил воду в бутылках на кипяток, положил к ногам. Напоил Фелисаду чаем. Укутал во все освободившиеся одеяла и стал мыть посуду. Бабе тяжело было смотреть, как управляется на кухне Килька. У него все летело из рук.
Фелисада попыталась встать, но ноги не удержали. Она поняла, что болезнь оказалась сильнее и свалила всерьез.
— Поешь чего-нибудь, — подошел Килька. Но женщина отказалась. Она не хотела быть обузой никому и легла на топчан, повернулась лицом к стене.
Килька тут же укрыл ее одеялами, и Фелисада словно провалилась в забытье, а может, задремала. И словно не было деляны, хмурой бригады лесорубов, отошла, а может, отпустила на время жестокая болезнь.
Фелисада вновь оказалась в психушке.
Снова подсела к ней на койку хрупкая робкая соседка-художница.
